Все же внешняя политика России на Востоке и, в частности, в отношении Японии, носила периферийный характер и развивалась в русле притязаний российского государства по праву называться “европейской державой”. Крайне непоследовательная внешняя политики России в отношении Японии отразилась на содержании знаний о дальневосточной соседке, которые Накапливались в России на протяжении XVII — начала XX вв.

Важную роль играло стремление воплотить западноевропейские стандарты и решать государственные задачи в рамках европейского самосознания. Таким образом, российское общество и, прежде всего, его элита в XVII — начале XX в. находились под влиянием европейской традиции в науке, литературе, искусстве и политических идеологиях. Поэтому среди особенностей накопления знаний о Японии в России следует отметить значительное влияние западноевропейских источников, и, как следствие, распространенность в русском обществе XVII — начала XX вв. европейских представлений об этой стране. Даже после того, как непосредственные контакты русских с японцами стали регулярными, появились оригинальные тексты о Японии, значение западных источников для осмысления российским обществом “образа Японии” не ослабевало. Это объясняется тем, что в Европе уже сформировался определенный комплекс научных знаний, легший в основу академического японоведения. Показательно, что наиболее интересные и серьезные работы российских авторов первоначально публиковались в Европе (Л, Мечников) или переводились на европейские языки (М. Головиин, И. Крузенштерн). Западные источники использовались часто в ущерб собственным материалам, которые заслуживали внимания своей достоверностью, богатством сведений и их адекватностью восприятия.

Два противоположных взгляда при оценке японской культуры постоянно присутствуют в публицистической литературе о Японии на протяжение всего обозначенного периода. В российском обществе были распространены взгляды, которые отрицали наличие истинной культурности в японцах, приписывая успехи японцев исключительно их способности подражанию.

В первой четверти XX в. в России получает развитие и становление новый образ Японии. Этот образ включает в себя представление о Японии как об организованном на европейский лад государстве, но сохранившем свой национальный дух, своеобразную и глубокую культуру, на основе которой расцвело тонкое, богатое оттенками искусство. Одновременно с распространением “нового образа Японии” в России появляется мода на все японское, пришедшая из Европы, растет внимание к японскому искусству со стороны последователей и поклонников модерна, получает международное признание российское японоведение.

Находящиеся в Японии российские служащие, обслуживающие государственные интересы в Японии, оказывались в непосредственном контакте с “чужой” культурой. В личном опыте этих людей, в их судьбе существовала некая дистанция между образом Японии как части российского культурно-политического дискурса и японской действительность, которая их окружала. Например, в годы русско-японской войны Н. Касаткин (преосв. Николай) остро ощущал эту дистанцию;

как русский священник, он переживал поражение России, но как пастырь православной церкви в Японии эмоционально понимал и оправдывал радость японских прихожан от побед японского оружия.

“Чужое” предстает в виде некой альтернативы сложившейся традиции. Российские ученые-японоведы, художники-“мирискусники”, священники Русской духовной миссии в Японии, писатели и поэты, авторы публицистических очерков о Японии в своем творчестве и профессиональной деятельности передавали прежде всего установки собственной культуры и отражали реалии японского общества и культуры лишь в той степени, в которой они соответствовали российской действительности. Преобразования общественной жизни в Японии отзывались в общественной мысли России в рамках самых актуальных, волнующих, широко обсуждаемых вопросах, например, необходимости проведения политических и экономических реформ в России. Так, ученые-японоведы Д. М. Позднеев, С. И. Новаковский, Н. В. Кюнер описывали русско-японские отношения и факты из истории современной Японии как некие образцы модернизации общества. При этом часто образ Японии является своеобразной рефлексией авторов на собственный исторический российский опыт.

Отсутствие у политических кругов России интереса к Дальнему Востоку и Японии делало научные знания и кадровый потенциал российского японоведения невостребованным, что отразилось на бытовании неадекватных представлений о японцах и японском государстве, политических просчетах и военных неудачах российской империи на Дальнем Востоке, особенно в ходе русско-японской войны 1904—1905 гг.. Все же необходимо отметить, что в первой четверти XX в. в России сложилась серьезная научная школа, которая сумела преодолеть кризис европоцентристской картины исторического процесса. Российское востоковедение было открыто для непредвзятого отношения к иным цивилизациям.

Наиболее гармонично и глубоко образ Японии раскрылся в художественной культуре России первой четверти XX в., что, безусловно, было подготовлено всей традицией накопления знаний о Японии в российском обществе, в том числе и складыванием научного японоведения, и влиянием из Европы. В изобразительном искусстве русского модерна, литературе “серебряного века” наиболее рельефно выделяется японское влияние как освоение русскими художниками чужой культуры для поиска собственного пути внутреннего совершенствования, при этом как и Европе, в русском искусстве к образу Японии обращались в поисках нового, с целью преодолеть кризис классических художественных направлений.

Рассматривая образ Японии, сложившийся в России на рубеже XIX—XX в., можно констатировать наличие нескольких комплексов представлений, которые бытовали в различных культурных и социальных сферах. На их формирование повлияло множество факторов, но наиболее важными представляются следующие: внешнеполитические события, деятельность Российской духовной миссии в Японии, развитие отечественного японоведения, внимание деятелей искусства в Европе к японской культуре в связи с появлением авангардных стилей в искусстве.