Джудит Батлер. От пародии к политике.

 

        Я начала со спекулятивного вопроса о том, может ли политика феминизма обойтись без «субъекта» в качестве женской категории. Тем самым   на карту не ставится вопрос о том, имеет ли всё ещё смысл, стратегически или тактически, ссылаться на женщин в целях формирования от их имени неких репрезентативных требований. Феминистское «мы» — всего лишь фантазматическая конструкция, отвечающая определённым целям, но отрицающая внутреннюю сложность и неопределённость самого термина, и конституирующая только путем исключения некоторой части того представительского корпуса, который она в то же время стремится представлять. Призрачный или фантазматический статус «мы», однако, не являете поводом для отчаяния, по крайней мере, не только поводом для  отчаяния. Радикальная нестабильность данной категории ставит под вопрос фундаментальные ограничения на феминистское политическое  теоретизирование и раскрывает иные конфигурации, не толы ядерные и телесные, но и конфигурации самой политики.

Фундаменталистское размышление о политике индивидуальности  склоняется к предположению о том, что индивидуальность в первую очередь должна допускаться при разработке политических интересов, а затем и при совершении политических действий. Мой  аргумент состоит в том, что не должно быть «деятеля после действия что «деятель» поочерёдно конституируется в действии и через действие. Это не будет возвращением к экзистенциальной теории самости, которая конституируется через собственные акты действия, поскольку экзистенциальная теория допускает пре-дискурсивную структуру как для самости, так и для её акций. Здесь меня интересовала именно дискурсивно-вариабельная конструкция каждого в другом и через другого.

Вопрос о локализации «деятельности» (agency), как правило, ассоциируется с жизнеспособностью «субъекта», где «субъект» понимается как обладающий неким стабильным существованием, предшествующим культурному полю, которое он преодолевает. Или же, если субъект культурно сконструирован, он тем не менее оказывается способным к какой-то деятельности, фигурируемой, как правило, в виде способности к рефлексивной медиации (mediation), которая остается нетронутой, несмотря на её культурную укоренённостью. Согласно такой модели, «культура» и «дискурс» марают (mire) субъект, но не конституируют его. Это стремление к определению и замаранию (enmire) предсуществующего субъекта оказалось необходимым для установления точки деятельности (point of agency), которая не полностью детерминирована этой культурой и дискурсом. Но, однако, размышления подобного рода ошибочно допускают, что а) действие может быть установлено только посредством обращения к предискурсивному «Я», даже в том случае, если это «Я» обнару сивается среди дискурсивной конвергенции, и б) то, что должно быть конституированным посредством дискурса, означает быть детерми ированным посредством дискурса, где детерминация предопределяет возможность деятельности.

Даже в теориях, которые держатся за сверх-качественного или ситуативного субъекта, данный субъект всё ещё сталкивается со своим дискурсивно конституированным окружением в оппозиционной, эпистемологической рамке. Культурно замаранный (enmired) субъект преодолевает свои конструкции, даже если эти конструкции являются подлинными предикатами его собственной индивидуальности. Например, у Бовуар существует некое «Я», которое действует согласно своему гендеру, которое становится своим гендером, но это “Я”, инвариабельно ассоциируясь со своим гендером, тем не менее является точкой деятельности, никогда полностью не идентифицируемой с его гендером. Это cogito никогда не бывает исполнено культурным миром, который оно преодолевает, независимо от величины онтологической дистанции, отделяющей этот субъект от его культурных предикатов. Теории феминистской индивидуальности, которые разрабатывают предикаты цвета, сексуальности, этничности, класса и телесного здоровья инвариабельно заканчиваются приводящим в замешательство «etc.» в конце списка. Через эту горизонтальную траекторию прилагательных данные позиции стремятся заключить в себе ситуативный субъект, но никогда не могут добиться этого полностью. Однако это поражение поучительно: какой политический импульс должен быть заимствован от вымученного «etc.», которое так часто встречается в конце подобных строк? Это — знак исчерпанности, равно как и знак бесконечности процесса самой cигнификации. Это — приложение (supplement), излишек, который необходимо сопровождает любую попытку установить индивидуальность раз и навсегда. Это бесконечное et cetera, однако, предлагагает себя в качестве новой отправной точки для феминистского политического теоретизирования.

Если индивидуальность утверждается посредством процесса сигнификации, если индивидуальность всегда оказывается уже обозначенной, и всё-таки продолжает обозначать то, как она циркулирует внутри вариативных переплетённых дискурсов, тогда вопрос о деятельности не должен решаться посредством обращения к некому “Я”, которое предшествует сигнификации. Другими словами, условия возможности утверждения “Я” обеспечиваются структурой сигнификации, правилами, которые регулируют легитимное и нелегитимное обращение этого местоимения, практиками, которые устанавливают термины интеллигибельности, при помощи которых циркулирует данное местоимение. Язык не является внешним средством или инструментом, в который я вливаю себя и из которого я собираю отображение этого себя. Гегелевская модель само-познания, которая была присвоена Марксом, Лукачем и рядом современных либертарных дискурсов, предполагает потенциальную адекватность между “Я”, противостоящим своему миру (включая язык) как объекту, и “Я”, которое находится в качестве объекта в этом мире. Но субъект/ объектная дихотомия, принадлежащая здесь традиции западной эпистемологии, обусловливает именно ту проблематику индивидуальности, которую она пытается разрешить.

Какая дискурсивная традиция устанавливает «Я» и его “другое” в эпистемологической конфронтации, которая впоследствии  решает, где и как должны быть детерминированы вопросы познаваемости и деятельности? Какие виды деятельности предопределяются посредством постулирования эпистемологического субъекта, именно потому, что правила и практики, регулирующие обращение этого субъекта и заранее направляющие его деятельность, исключаются как участки анализа и критической интервенции? 

То, что эпистемологический исходный пункт ни в коей мере не является неизбежным, наивно и всеобъемлюще подтверждается банальными операциями обыденного языка, — что широко представлено в антропологии, — который рассматривает субъект/объектную дихотомию в  качестве странного и условного, чтобы не сказать насильственного философского обмана. Язык присвоения, инструментальности и дистанцирования, приличествующий эпистемологическому методу также принадлежит к стратегии доминирования, которая натравливает «Я» против «другого» и, если это разделение достигается, создает искусственную систему вопросов о познаваемости и воспроизводстве этого «другого».

В качестве составной части эпистемологического наследия современных политических дискурсов индивидуальности оппозиция является стратегическим движением внутри данного набора сигнифицирующих  практик, движением, которое устанавливает «Я» в и через эту оппозицию и которое материализует её как необходимость, скрывающую дискурсивный аппарат, посредством которого конституируется сама бинарность. Переход от эпистемологической оценки  индивидуальности к тому, что локализует данную проблематику в пределах практик сигнификации, допускает анализ, который npинимает эпистемологический метод как таковой в качестве возможной и условной сигнифицирующей практики. Далее, вопрос о деятельности переформулируется в вопрос о том, как функционируют сигнификация и ресигнификация. Другими словами, то, что обозначается как индивидуальность, не подлежит означиванию в данной точке во времени, после которого оно просто находится там в качестве инертного фрагмента сущностного языка. Ясно, что индивидуальности могут появляться в качестве множества инертных субстантивов; в самом деле, эпистемологические модели имеют тенденцию к тому, чтобы принять это в качестве теоретической отправной точки. Однако субстантивное «Я» только появляется в качестве такового посредством сигнифицирующей практики, пытающейся скрыть свои  собственные действия и натурализировать свои эффекты. Далее, определение в качестве субстантивной индивидуальности является труднодоступной задачей, поскольку для таких проявлений существуют индивидуальности, выработанные по правилам, опирающимся на последовательное и повторяемое обращение правил, которое обусловливает и регулирует культурно-интеллигибельные практики индивидуальности. Действительно, понять индивидуальность как  практику, и как сигнифицирующую практику, означает понять культурно-интеллигибельные субъекты в качестве результирующих эффектов дискурса, привязанного к правилам, который включает себя  во всеобъемлющие и тривиальные сигнифицирующие лингвистической жизни. Рассматриваемый абстрактно, язык относится к открытой знаковой системе, при помощи которой интеллигибельность постоянно создается и опровергается. Выступая в качестве исторически особых образований языка, дискурсы во множественном числе презентируются, сосуществуя в пределах временных рамок и институируя непредвиденные и неосознанные конвергенции, из которых берут начало специфические модальности дискурсивных возможностей.

В качестве процесса сигнификация тщательно укрывает внутри себя то, на что эпистемологический дискурс ссылается как «деятельность» (agency). Правила, управляющие интеллигибельной индивидуальностью, т. е. предоставляющие возможность интеллигибельному утверждению «Я» и ограничивающие его, правила, которые частично структурированы в соответствии с матрицами гендерной иерархии и принудительной гетеросексуальности, действуют через повторение. В самом деле, когда говорят, что субъект конституирован, это означает просто, что этот субъект есть следствие определенных дискурсов, управляемых по правилам, которые регулируют интеллигибельное обращение индивидуальности. Субъект не детерминируется при помощи правил, посредством которых он генерируется, т. к. сигнификация не есть фундирующий акт, а скорее — регулируемый процесс повторения, который одновременно маскируется и усиливает свои правила именно посредством продуцирования субстанционализированных эффектов. В том смысле, что вся сигнификация происходит в пределах орбиты обречённого на повторение; “деятельность”, таким образом, должна быть локализована в пределах возможности вариации на тему этой репетиции. Если правила, управляющие сигнификацией, не только ограничивают, но и допускают утверждение альтернативных доменов культурной интеллигибельности, т. е. новых возможностей для гендера, которые оспаривают строгие коды иерархических бинаризмов, тогда, именно в пределах практик репетиционного сигнифицирования, и становится возможным подрыв индивидуальности. Предписание: быть данным гендером — продуцирует необходимые ошибки, ряд некогерентных конфигураций, которые в своём мультиплицировании превосходят и пренебрегают предписанием, при помощи которого они генерируются. Далее, само предписание «быть данным гендером» совершается через дискурсивные пути: быть хорошей матерью, быть гетеросексуально желаемым объектом, быть подходящим работником; в общем, означать одновременно мультиплицирование гарантий в ответ на разнообразие различных вопросов. Сосуществование или конвергенция подобных дискурсивных предписаний производит возможность комплексной реконфигурации и передислокации; это — не трансцендентальный субъект, который создаёт возможность акции в середине данной конвергенции. Не существует самости, которая предшествует  конвергенции или которая поддерживает «единство» (integrity), предшествующее её вхождению в это конфликтное культурное поле. Существует только «поднятие» инструментов с того места, где они лежат. При этом само «поднятие» становится возможным при помощи инструмента, лежащего там.

Что составляет подрывное повторение в пределах сигнифицирующих практик гендера? Я показала («Я» использую грамматику, которая управляет жанром философского умозаключения, но обращаю внимание на то, что именно грамматика использует и делает возможным это «Я», даже если «я», настаивающее здесь на себе, повторяется, передислоцируется, и — как это могут определить критики — опровергает философскую грамматику, согласно которой оно как облегчается, так и ограничивается), что, например, внутри половой/ гендерной дистинкции, пол выступает в качестве «реального» и «фактического», материального или телесного основания, на котором гендер функционирует в качестве культурной надписи (inscription). И всё же гендер не написан на теле подобно тому, как приносящий мучения инструмент письма в «Исправительной колонии» Кафки неинтеллигибельно прописывается на плоти обвиняемого. Вопрос не заключается в том, какое значение несёт в себе эта пропись, а — в том, какой культурный аппарат обеспечивает встречу инструмента и тела, и какие возможны интервенции в это ритуальное повторение. «Реальное» и «сексуально-фактическое» являются фантазматическими конструкциями; иллюзии субстанции, — эти тела пытаются приблизиться к соответствию, но им это никогда не удаётся. Что, в таком случае, делает возможным появление пропасти между фантазматическим и реальным, и, таким образом, как реальное принимает себя за фантазматическое? Даёт ли это возможность для повторения, которое не полностью сдерживается предписанием реконсолидировать натурализованные идентичности? Точно так же, как телесные поверхности проигрываются в качестве естественных, эти поверхности могут стать местом диссонантного и де-натурализированного исполнения, которое скрывает перформативный статус естественного как такового. Практики пародии могут служить для привлечения и реконсолидации любого различия между привилегированной и натурализированной гендерной конфигурацией и той, которая выступает в качестве заимствованной фантазматической и миметической — вроде неудавшейся копии. И конечно же, пародия использовалась для продления политики отчаяния, которая подтверждает кажущееся неизбежным исключение маргинальных гендеров из территории естественного и реального. И всё- таки эта неудача в попытке стать «реальным» и олицетворить «естественное» является, я бы могла это доказать, конститутивной неудачей всех гендерных законов по той единственной причине, что эти онтологические места действия являются принципиально необжитыми. Следовательно, существует подрывной хохот в пастиш-эффекте пародийных практик, в которых первоначальное, аутентичное и реальное сами конституируются в качестве эффектов. Потеря гендерных норм привела бы к эффекту пролиферирующих гендерных конфигураций, дестабилизирующих субстантивную индивидуальность и лишающих натурализованные нарративы обязательной гетеросексуальности их центральных протагонистов: «мужчин» и «женщин». Пародийное повторение гендера обнажает также иллюзорность гендерной идентичности подобно непросматриваемой глубине и внутренней субстанции. В качестве эффектов неуловимой и политически вынужденной перформативности, гендер является «актом» вроде того, что может быть подвержен расщеплению, самопародии, самокритицизму и тем гиперболическим проявлениям «естественного», которые, при доведении их до крайности, вскрывают его принципиально фантазматический статус.

Я попыталась предположить, что категории индивидуальности, часто допускаемые в качестве основных для феминистской политики, т. е. считаемые необходимыми для мобилизации феминизма в качестве политики индивидуальности, одновременно работают в направлении ограничения и сдерживания продвижения именно тех культурных возможностей, которые, как предполагается, и должен раскрыть феминизм. Безмолвные сдерживания, которые продуцируют культурно интеллигибельный «пол», должны пониматься скорее как генеративные политические структуры, чем натурализированные основания. Парадоксально, что реконцептуализация индивидуальности в качестве эффекта, т. е. в качестве продуцированного или генерированного, открывает возможности «деятельности», которые коварно предопределяются позициями, принимающими категории индивидуальности в качестве основных и фиксированных. Быть эффектом — для индивидуальности означает то, что она ни определена фатально, ни полностью искусственна и арбитрарна. То, что конституированный статус индивидуальности оказывается неправильно истолкован вдоль этих двух конфликтующих линий, предполагает пути, на которых феминистский дискурс, прописанный на культурной конструкции, остается в ловушке у необязательного бинаризма свободной воли и детерминизма. Конструкция не противопоставлена деятельности; это — необходимая сцена деятельности, именно те термины, при помощи которых деятельность артикулируется и становится культурно интеллигибельной. Критической задачей для феминизма является не установление точки зрения за пределами сконструированных индивидуальностей; эта самонадеянность есть конструирование эпистемологической модели, которая смогла бы дезавуировать своё собственное культурное местоположение, и, следовательно, выдвинуть себя в качестве глобального субъекта, — позиция, которая предполагает именно империалистические стратегии, подлежащие феминистской критике. Критическая задача состоит, скорее, в том, чтобы определять стратегии подрывного повторения, задаваемые этими конструкциями, утверждать локальные возможности интервенции посредством участия именно в тех практиках повторения, которые конституируют индивидуальность и, таким образом, дают имманентную возможность их опровержения.

    Это теоретическое исследование представляло собой попытку определить место политического именно в тех сигнифицирующих практиках, которые устанавливают, регулируют и дерегулируют индивидуальность. Однако эта попытка может быть осуществлена посредством введения ряда вопросов, которые расширяют само понятие политического. Каким образом разорвать основы, которые прикрывают альтернативные культурные конфигурации гендера? Как дестабилизировать и преобразовать в их фантазматическую величину «предпосылки» политики идентичности?

Эта задача потребовала критической генеалогии натурализации пола и тел вообще. Она также потребовала пересмотра фигуры тела как немой, предшествующей культуре, ожидающей сигнификации фигуры, которая подвергается перекрёстному сличению с феминной (feminine) фигурой, ожидающей надписи-как-надреза (inscription-as-incision) мужского сигнификатора для вхождения в язык культуры. Начиная с политического анализа обязательной гетеросексуальности, необходимым было поставить под вопрос конструкцию пола как иерархической бинарности. Будучи выставлены с позиции гендера, вопросы возникли по поводу устойчивости гендерной индивидуальности как внутренней глубины, воплощаемой, как говорится, в различные формы «выражения»; имплицитная конструкция начальной гетеросексуальности желания показана для того, чтобы сохраниться даже при условии, если она появляется в виде начальной бисексуальности. Стратегии исключения и иерархии также показаны для того, чтобы устоять в формулировке дистинкции «пол/гендер» и её обращения к «полу» в качестве предискурсивного, равно как и приоритета сексуальности перед культурой и, в частности, культурной конструкцией сексуальности в лице предискурсивного. И наконец, эпистемологическая парадигма, которая допускает приоритет деятеля перед действием, устанавливает глобальный и глобализирующий субъект, дезавуирующий своё собственное местоположение, а также условия локальной интервенции. Принятые в качестве основ феминистской теории или политики, эти «эффекты» гендерной иерархии и обязательной гетеросексуальности ошибочно описаны в виде не только оснований, но и сигнифицирующих практик, которые дают возможность этому металептическому ошибочному описанию оставаться за пределами компетенции феминистской критики гендерных отношений. Вступление в репетиционные практики этой зоны означивания не является выбором, так как «Я», которое могло бы совершить это вступление, всегда уже находится внутри: не существует возможности деятельности или реальности, находящихся за гранью дискурсивных практик, предоставляющих этим терминам интеллигибельность, которой они располагают. Задача заключается не в том, чтобы повторять, а в том, как повторять, или, действительно, повторять и размещать посредством радикальной пролиферации гендера сами гендерные нормы, которые делают возможным это повторение. Не существует онтологии гендера, на которой мы могли бы конструировать политику, поскольку гендерные онтологии всегда функционируют внутри заданных политических контекстов в качестве нормативных предписаний, определяющих, что квалифицировать в качестве интеллигибельного пола, призывающих и консолидирующих репродуктивные принуждения в отношении сексуальности, устанавливающих предписывающие требования, посредством чего сексуализированные или гендеризированные тела входят в культурную интеллигибельность. Онтология, таким образом, не является основанием, а — нормативным предписанием, которое функционирует коварно, встраивая себя в политический дискурс в качестве его необходимого обоснования.

Деконструкция индивидуальности не является деконструкцией политики, скорее, будучи политической, она устанавливает именно те термины, посредством которых артикулируется индивидуальность. Этот вид критики ставит под вопрос фундаменталистскую рамку, в которой уже сартикулировался феминизм в качестве политики индивидуальности. Внутренний парадокс этого фундаментализма состоит в том, что он допускает, фиксирует и удерживает именно те «субъекты», которые он надеется представлять и освобождать. Здесь не является задачей прославлять всякую возможности qua возможность, а—описывать заново те возможности, которые уже существуют, но существуют внутри культурных доменов, задуманных в качестве неинтеллигибельных и невозможных. Если бы индивидуальности не были больше фиксированы в качестве предпосылок политического силлогизма, а политика не понималась бы более как комплекс практик, заимствованных из интересов, на которые можно ссылаться, которые принадлежат ряду готовых субъектов, новая конфигурация политики наверняка появилась бы на руинах старого. Культурные конфигурации пола и гендера могли бы затем пролиферировать, или, скорее, их нынешняя пролиферация могла бы в последствии стать артикулируемой в пределах дискурсов, которые устанавливают интеллигибельную культурную жизнь, смешивая саму бинарность пола и выставляя ее фундаментальную неестественность. Какие другие  локальные стратегии для вовлечения «неестественного» могли бы привести к денатурализации гендера как такового?

 

Текст публикуется по изданию: Введение в гендерные исследования. Ч. 2. Хрестоматия.—Харьков: ХЦГИ, Санкт- Петербург: Издательство “Алетейя”, 2001.

Перевод Светланы Пчелиной выполнен по изданию : Judith Butler, Gend Trouble: Feminism and the Subversion of Identity (N.Y., London: Routledge, 1990), pp.142-149