Люси Иригарэ.  Пол, который не единичен.[1]

Женская сексуальность всегда конпептуализировалась на осно­ве маскулинных параметров. Потому оппозиция «маскулинной» клиторальной активности и «феминной» вагинальной пассивности, оппозиция, которая Фрейду — и многим другим — виделась как ста­дии или альтернативы в развитии сексуально «нормальной» женщи­ны, скорее отвечает — это кажется совершенно ясным — практике мужской сексуальности. Клитор воспринимается как маленький пенис, пригодный для мастурбации до той поры, пока не вступает в силу страх кастрации (у мальчика), и вагина ценится как “приста­нище”, предоставляемое мужскому органу, когда уже запрещено доставлять себе наслаждение рукою и она должна найти себе замену.

В этих терминах эрогенные зоны женщины не значат ничего, кроме клиторального секса, несравнимого с благородным фалличес­ким органом, кроме дыры-вместилища, футляра, массирующего пе­нис во время сношения: это не-пол, но лишь маскулинный орган, об­ращенный на себя, себя охватывающий.

 О женщине и ее наслаждении этот взгляд на сексуальные отно­шения не говорит ничего. Ее участь — это “нехватка”, “атрофия” (сексуального органа), “зависть к пенису”, единственно признанно­му сексуальному органу. Потому всеми доступными способами она пытается этот орган присвоить: в несколько рабской любви с отцом-мужем, его предоставляющей, в желании пениса-ребенка, предпоч­тительно мальчика, прорываясь к культурным ценностям, по праву принадлежащим одним только мужчинам и потому всегда маскулинным-- и так далее. Женщина переживает свое желание лишь как ожидание того, что она наконец вступит во владение эквивалентом мужского органа.

 Однако все это выглядит достаточно чуждым ее собственному наслаждению — если вывести его за рамки доминантной фалличес­кой экономики. Так, например, женский аутоэротизм очень отли­чается от мужского. Чтобы прикоснуться к себе, мужчина нуждает­ся в инструменте — руке, женском теле, языке... Такое самоудовлет­ворение требует хотя бы минимальной активности. Женщина же касается себя и собой без всякого посредника, до того, как возникает возможность отделить активность от пассивности. Женщина «каса­ется себя» все время, более того, никто не может запретить ей делать это, поскольку ее гениталии — это две губы в постоянном соприкос­новении. Потому в себе она это двое — и неразделимые — ласкаю­щие друг друга.

 Этот аутоэротизм прерывается насильственным вмешатель­ством: грубым разделением губ врывающимся пенисом, вторжени­ем, сбивающим и отстраняющим женщину от такого «самоудовлет­ворения», необходимого ей, чтобы не потерять свое собственное на­слаждение в сексуальных отношениях. Пусть вагина будет служить также — но не только — преемником руки мальчика, обеспечивая сочленение аутоэротизма и гетероэротизма в сношении (столкнове­нии с полностью другим, всегда означающим смерть), дает ли в этом случае классическое представление о сексуальности женщине воз­можность сохранять свой аутоэротизм? Не оставляет ли ее перед не­возможной альтернативой между оборонительной девственностью, люто погруженной в себя, и телом, бездумно разверзающим навстре­чу проникновению в себя эту «дыру», что составляет его пол, его на­слаждение от прикосновения к себе? Более или менее исключи­тельное — очень напряженное — внимание к эрекции в западной сек­суальности показывает, до какой степени управляющее ею вообра­жаемое чуждо феминному. По большей части такая сексуальность не предлагает ничего кроме императивов, диктуемых соперничеством мужчин: «самый сильный» тот, у кого самый «стоячий», самый длин­ный, самый большой, самый твердый пенис, или даже тот, кто «даль­ше всех ссыт» (как в состязаниях мальчиков). С другой стороны мы находим императивы, диктуемые развертыванием садомазохистских фантазий, в свою очередь управляемых отношением мужчины к ма­тери: желание насильственно войти, проникнуть, самому овладеть тайной той утробы, где был зачат, секретом рождения, «истока». И желание/нужда снова пустить кровь, чтобы оживить древние от­ношения — внутриутробные, конечно, но и доисторические — с ма­теринским.

 Женщина в этом сексуальном воображаемом лишь более или менее удобная опора для развертывания фантазий мужчины. Впол­не—и даже определенно — возможно, что в этой роли она находит наслаждение — дозволенное подписью мужчины. Но это наслажде­ние более всего — мазохистское проституирование ее тела чужим желанием, и оно оставляет ее в обычном состоянии зависимости от мужчины. Не знающей, что она хочет, готовой ко всему, даже про­сящей большего, пока он «берет» ее как свой «объект» в поисках сво­его собственного наслаждения. Потому она не скажет, чего хочет она сама; более того, она не знает, или теперь уже не знает, чего она хо­чет. Как допускал Фрейд, начала сексуальной жизни девочки столь «скрыты», столь «затерты временем», что нужно зарыться очень глу­боко, чтобы под пластами этой цивилизации, этой истории, обнару­жить следы более архаической цивилизации, что могли бы послу­жить ключом к сексуальности женщины. Эта чрезвычайно древняя цивилизация, несомненно, должна иметь другой алфавит, другой язык... Нельзя ожидать, что женское желание говорит на том же языке, что и мужское; несомненно, женское желание погребено под той логикой, что доминирует на Западе со времени греков.

 Характерное для этой логики господство визуального, дискри­минации и индивидуализации формы особенно чуждо женскому эро­тизму. Женское наслаждение происходит более от прикосновения, чем от взгляда, и вступление женщины в скопическую экономику [т. е. экономику визуального] означает, опять же, консигнацию[2] ее пассивности: она должна быть прекрасным объектом созерцания. Тогда как ее тело оказывается таким образом эротизированным, вов­леченным в двойное движение показа и целомудренного отступле­ния — ради стимуляции влечений «субъекта», ее сексуальный орган репрезентирует ужас ничто для взгляда. Дефект этих систематик желания и репрезентации. «Дыра» их скоптофилической линзы. Это ясно уже по греческой скульптуре — ничто-для-взгляда должно быть исключено, вытолкнуто со сцены репрезентации. Гениталии женщи­ны попросту отсутствуют, замаскированы, ушиты внутрь своей «щели».

 Этому органу, которому нечего продемонстрировать, также не­достает собственной формы. И если наслаждение женщина получа­ет как раз вследствие незавершенности формы, позволяющей ее орга­ну касаться себя снова и снова, неограниченно, независимо, это на­слаждение отрицается цивилизацией, привилегирующей фалломорфизм. Ценность придается только ограниченной форме, исключающей ту, что вступает в игру в женском ayтоэротизме. Одно формы, индивидуума, (мужского) сексуального органа, надлежащего/соб­ственного имени, надлежащего смысла... вытесняет, отделяя и от­граничивая, этот контакт хотя бы двух (губ), позволяющий женщи­не касаться самой себя, вне всякой возможности отграничить то, что касается, от того, чего касаются.

Отсюда загадка женщины в культуре, претендующей все пере­считать, прокалькулировать все в единицах, учесть все по отдельно­сти. Она ни одно ни два. Строго говоря, ее невозможно определить ни как одну личность, ни как две. Она сопротивляется всем адекват­ным дефинициям. Далее, у нее нет «собственного» имени. И ее сек­суальный орган, не являющийся одним органом, считается ничем. Негатив, обратная сторона, инверсия единственного видимого и мор­фологически определенного (даже если переход от эрекции к детумесценции [расслаблению] создает некоторые проблемы) органа: пениса.

 Но «толщу» этой «формы», наслоение ее объема, ее растяжения и сжатия, раздвижение в тот момент, когда она производит себя как форму — все это феминное хранит в тайне. Не зная. И если от жен­щины требуется поддержать, оживить желание мужчины, этот зап­рос не отягощен расшифровкой того, что это значит в отношении ценности желания ее собственного. Желания, которое она, кроме того, ясно и не осознает. Но желания, чья сила и непрерывность спо­собны взращивать в полном объеме, безустанно, все те маскарады «женственности», что от нее ожидаются.

 Правда, у нее есть еще ребенок, по отношению к которому ее жажда к прикосновению, контакту свободна от узды — если она уже не утрачена, не отчуждена через табу на прикосновение маниакаль­ной цивилизацией. И тогда ее наслаждение найдет в ребенке компен­сацию и отдых от тех фрустраций, что она слишком часто претерпе­вает в собственно сексуальных отношениях. Потому материнство заполняет разрывы репрессированной женской сексуальности. Воз­можно, мужчина и женщина больше не ласкают друг друга, кроме как через посредничество ребенка — и предпочтительно мальчика? Мужчина, идентифицируясь со своим сыном, возвращается к бла­женству материнской любви; женщина снова касается себя, лаская эту часть своего тела — ее ребенка-пенис-клитор.

Что происходит дальше с любовным треугольником, хорошо известно. Но эдипово отлучение выглядит законом чересчур суровым и преувеличенным— хотя оно действительно обеспечивает сохранность авторитарного дискурса отцов — распространяясь в культуре, где сексуальные отношения невозможны, поскольку желания мужчины и женщины чужды друг другу. Где эти два желания вынужденно пытаются пересечься косвенным образом, архаически ли, в чувственном отношении к материнскому телу, или, как принято сейчас, в активном или пассивном продлении закона отца. Это регрессивные типы эмоционального поведения, обмены словами, слишком отдаленными от арены сексуальности и потому создающими резер­вацию вне ее: «мать» и «отец» управляют взаимодействиями пары—но как социальные роли. Разделение труда предохраняет их от любви. Они производят или воспроизводят. Не очень понимая, что делать с досугом. Его так мало у них, действительно, так мало, как они этого хотят. Что они должны делать с этим досугом? Какой суррогат любовной игры должны они изобретать? Все еще...

  Возможно, уже пора вернуться к той репрессированной целостности, к женскому воображаемому. Так что, у женщины нет сексуального органа? Как минимум их два, да только их не идентифицируют как таковые. И на самом деле куда больше. Ее сексуальность, в как минимум удвоенная, простирается еще дальше: она множественна. Не таким ли образом культура стремится охарактеризовать я сегодня? Не таким ли образом тексты пишутся/ пишут себя сегодня? Не слишком осознавая, какой именно цензуры они избегают? На самом деле наслаждение женщины и не должно выбирать, например, между клиторальной активностью и вагинальной пассивностью. Наслаждение от вагинальной ласки и не должно заменять/ заменяться наслаждением от ласки клиторальной. Они обе, не перекрывая друг друга, приносят женщине наслаждение. Среди прочего… Поглаживание грудей, прикосновение губ, трение о заднюю стенку вагины, щекотное касание матки, и так далее. Лишь немногие из наиболее специфических женских наслаждений. Наслаждения, довольно неправильно понимаемые в сексуальном различии как необходимое дополнение к полу единственному.

Но сексуальные органы у женщины практически повсюду. Она получает наслаждение почти отовсюду. Не будем упоминать истеризацию всего ее тела целиком—и без того география ее наслаждения гораздо более разнообразна, множественна в своих различиях, более сложна и утонченна, чем это принято воображать—в воображаемом, похоже, чересчур узко сосредоточенном на тождественном.

 “Она” неограниченно другая в себе самой. Именно поэтому ее называют причудливой, непостижимой, дерганой,  непостоянной… не говоря уж о ее языке, она ускользает по всем направлениям, и “он” уже не способен ни одно значение уловить в его [значения] ко­герентности. Вот что ее: противоречивые слова, для рассудка почти безумные, невнятные для того, кто воспринимает их через жесткие, готовые паттерны, применяя отработанные закосневшие коды. Ведь в том, что она говорит, когда осмеливается, женщина непрестанно касается себя себя. Вот она чуть-чуть удаляется от себя самой, в бормота­нии, восклицании, шепоте, неоконченной фразе... Возвращается, чтобы снова ускользнуть. От одной к другой точке наслаждения или боли. Это нужно слушать иначе,иваясь к «другому значе­нию», всегда вплетая себя в слова, охватывая их, но и освобождаясь от них, чтобы не застрять, не застыть в них. Ведь то, что «она» говорит — это не — это уже не — совпадает с тем, что она подразуме­вает. Более того, то, что она говорит, никогда не совпадает с чем-либо, но скорее прилегает к чему-либо. (При)касается. И отклоняясь слишком далеко от этой близости, она обрывает себя и начинает сно­ва с «нуля»: ее тело-пол.

Потому бесполезно ловить женщин в точное определение того, что они подразумевают, заставляя их повторять(ся), чтобы стало яс­нее; они уже ускользнули в другое место дискурсивной машинерии оттуда, где вы рассчитывали их накрыть. Они вернулись внутрь себя. Что не следует понимать так, как будто — внутрь вас. Их внутреннее пространство отличается от вашего, от того, что, как вы полагаете, им свойственно. Внутрь себя значит в интимность того безмолвно­го, множественного, диффузного касания. Спросите настойчиво, о чем они думают, и они смогут ответить лишь: Ни о чем. Обо всем.

Их желание — это в точности ничто, и в то же время — все. Все­гда что-то большее и что-то кроме одного — например, сексуального органа — того, что вы им даете и им приписываете. Их желание час­то трактуется — с ужасом — как неутолимый голод, ненасытность, что проглотит с целиком. Да, действительно, здесь максимально задействована другая экономика желания, опрокидывающая линей­ность проекта, подрывающая цель-объект желания, размывающая поляризацию единичного наслаждения, расстраивающая выверенность единичного дискурса...

 Должно ли понимать эту множественность женского желания и женского языка как осколки, разрозненные остатки разрушенной  сексуальности? Сексуальности запрещенной? Нет простого ответа на вопрос. Отвержение, исключение женского воображаемого определенно вынуждает женщину воспринимать себя только фрагментарно, на слабо структурированных границах доминирующей идеологии, как отбросы, излишек, оставшийся от зеркала — инвестиции (маскулинного) «субъекта», предпринятой, чтобы отражать себя, копировать себя. Более того, роль «женственности» предписывается этой маскулинной спекуля(риза)цией и вообще плохо соответствует желанию женщины, которое может быть обретено лишь тайно, скрыто, с чувством тревоги и вины.

Но если бы женское воображаемое развернулось, если бы оно вступило в игру не в качестве мусора, груды обломков, проявилось бы оно тогда в форме единой вселенной? Стало бы оно объемом, а не поверхностью? Нет. Если не понимать это опять как привилегию материнского над женским. Фаллического материнского. Замкнутого на ревнивом обладании своим ценным продуктом. Соперничая с мужчиной в его уважении к избытку продуктивности. В этой гонке за властью женщина теряет уникальность своего наслаждения. Замыкаясь на объем, она отрекается от наслаждения, что она получает от свободной смычки своих губ: конечно, она мать, но мать девственная; роль, определенная ей мифологиями давным-давно. Жалующая ей определенную социальную власть до степени редуцирования ее, со всей ее сложностью, к сексуальному бессилию.

 Итак, открытие себя (заново) для женщины может означать только  возможность не жертвовать ни одним из ее наслаждений ради другого, не идентифицировать себя ни с одним из них по отдельности, никогда не быть только одним. Расширяющаяся вселенная, пределы которой невозможно зафиксировать, и все же не хаотическая—не та полиморфная первертность ребенка, наполненная эрогенными зонами, ждущими перегруппировки под главенством фаллоса.

Женщина всегда остается раздельной, но избегает рассеяния, поскольку другой уже внутри нее и аутоэротически близок ей. Нельзя сказать, что она аппроприирует другого, редуцируя его до своей собственности. Владение и собственность, несомненно, фактически чужды женскому. По крайней мере сексуально. Но не близость. Близость только явная, что никакая дискриминация идентичности, а значит любых форм собственности, невозможна. Женщина получает наслаждение от того, что настолько близко, что она не может обладать ни этим, ни собой. Она сама вступает в непрерывный обмен собой с другим без всякой возможности идентифицировать то или другое. Это ставит под вопрос все господствующие экономики: женское наслаждение неизбежно загоняет их в тупик, неограниченно возрас­тая при движении через и в другое.

 Однако для того, чтобы женщина достигла места, где она получает женское наслаждение, несомненно необходим долгий окольный путь через анализ различных систем подавления, надвинутых на нее. Стремление отступить к единичному варианту наслаждения, для нее это риск упустить то прохождение назад сквозь социальную практи­ку, к которому взывает ее наслаждение.

Поскольку для мужчины женщина традиционно представляет собой потребительскую стоимость, прибавочную, меновую стоимость в среде мужчин; другими словами, она есть товар. Как таковой, она застывает в позиции опекуна материального, чья цена устанавлива­ется, исходя из стандартов их работы и их потребности/желания, «субъектами»: работниками, торговцами, потребителями. Женщи­ны фаллически маркируются своими отцами, мужьями, сутенерами. Это клеймо и определяет их стоимость в сексуальной коммерции. Женщина всегда не больше, чем лишь локус более или менее состя­зательного обмена между двумя мужчинами, и состязаются они еще и за мать-сыру-землю.

Может ли такой объект сделок заявить о праве на наслаждение, не изымая себя из этой налаженной коммерции? По отношению к другим товарам на рынке, может ли женщина-товар поддерживать отношения иные, чем агрессивная ревность? Наслаждаясь собой, может ли такая вещь не вызвать тревогу потребителя, видящего ис­чезновение плодородной почвы из под его ног? Может ли тогда эта биржа — которая для женского желания, как ни пытайся, не опи­сывается в терминах «собственности» — быть чем-либо кроме пол­нейшей иллюзии, абсолютной бессмыслицей, чересчур скоро засло­ненной дискурсом очевидности и системой как бы более осязаемых ценностей?

 Эволюции женщины, сколь бы радикальной она не стремилась быть, поэтому недостаточно для освобождения желания женщины. И на сегодня ни одна политическая теория или политическая практика не разрешила и не приняла достаточно к сведению эту историческую проблему, хотя в марксизме заявлено о ее важности. Но строго говоря, женщины не представляют собой класс, и их рассеяние в остальных классах осложняет их политическую борьбу, часто приводя к противоречиям в их требованиях.

Так сохраняется ситуация отсталости женщин, происходящей от их подчиненности в культуре и культурой, подавляющей их, ис­пользующей их, превращающей их в средство обмена, с выгодой для них очень малой. Ну разве что квазимонополии мазохистского на­слаждения, домашней рабочей силы и репродукции. Власть рабынь? Между прочим, не столь уж незначительная. Когда речь идет о на­слаждении, господин вовсе не обязательно обслужен качественно... Поэтому обращение отношений, особенно в экономике сексуальнос­ти, не выглядит желаемой целью.

Но если женщины должны сохранять и развивать свой аутоэротизм, свою гомо-сексуальность, может ли отречение от гетеросексуального наслаждения не сводиться вновь к той отключенности от власти, что традиционна для них? Разве не предполагает это новую тюрьму, новый монастырь, возведенный с их согласия? Чтобы жен­щины смогли предпринять тактические удары, отстраниться от мужчин достаточно далеко для того, чтобы научиться защищать свое же­лание, особенно в речи, открыть любовь других женщин, избегнув высокомерных оценок мужчин, ставящих их в положение конкури­рующих товаров, выковать для себя социальный статус, требующий признания, зарабатывать себе на жизнь, чтобы не проституировать... конечно, это неизбежные стадии на пути ухода от пролетаризации на рынке обменов. Но если бы их целью было просто обернуть поря­док вещей — предположим, что это возможно — история в конце концов повторилась бы, возвратилась бы к тому же: к фаллократии. Не оставив места ни женской сексуальности, ни женскому вообра­жаемому, ни женскому языку.

 Текст публикуется по изданию “Введение в гендерные исследования”.—Харьков: ХЦГИ, Санкт- Петербург: Издательство “Алетейя”, 2001.—Ч. 2, сс. 127- 135. 

 

Текст публикуется по изданию: Введение в гендерные исследования. Ч. 2. Хрестоматия.—Харьков: ХЦГИ, Санкт- Петербург: Издательство “Алетейя”, 2001.