Протоиерей Максим Козлов

“400 вопросов и ответов о вере, церкви и христианской жизни” 

В издательстве Сретенского монастыря в 2001 году вышла в свет книга “400 вопросов и ответов о вере, церкви и христианской жизни”. Это книга настоятельных, насущных для нашего времени вопросов, которые прихожане церкви святой мученицы Татианы при Московском Университете задали настоятелю, протоиерею Максиму Козлову, кандидату богословия, выпускнику филологического факультета МГУ. Уникальность этого издания в том, что оно помогает преодолеть многие сомнения, которые одолевают современного человека. Предлагаем Вашему вниманию отрывки из этой книги.

 

Среди современных художников бытует мнение, что творчество греховно по самой своей природе. Так ли это?

Думается, у нас нет никаких оснований делать заключения об изначальной поврежденности творчества грехом. Такая уверенность возникает, потому что мы видим преимущественно произведения искусства, которые грехом изрядно загажены или искажены. Сегодня, действительно, мало что осталось непричастным к работе врага рода человеческого. Но тем не менее мы знаем, что нет ничего дурного по своей природе. Есть вещи, дурные лишь по своему употреблению. Хотя, конечно же, почти перед каждым творческим человеком предстает особый соблазн - осознать себя неким самостоятельным творцом, как бы вне и помимо того единственного Творца, которым является Создатель мира. Осознать и тем самым противопоставить себя Богу или миру, Богом созданному. И, безусловно, такая опасность для любого художника существует. Но есть множество произведений искусства (и не только специально церковного), в которых этот соблазн преодолен. Если обратиться к той же русской гражданской словесности предыдущих веков, то существует немало примеров - от Ломоносова до Шмелева - на основании которых естественно заключить, что может быть и смиренное творчество, дающее дивные плоды искусства.

Имеет ли художник в своих творческих поисках так называемое право на ошибки, тем более если его заблуждения множатся миллионными тиражами?

Даже народная мудрость говорит о том, что лучше семь раз отмерить и один раз отрезать. Конечно, не ошибается лишь Господь, но ежели мы говорим о праве на ошибки, то нужно помнить и об ответственности за то, что мы делаем. Сегодня любые отбросы и описки со стола падают в массовое сознание, и, понятное дело, это совсем не та мера ответственности, которая должна быть у художника-христианина. Ну кто же взыщет с человека, искренне ищущего и даже в чем-то заблуждающегося, если при этом он осторожен по отношению к тому возможному вреду, который может принести, и сам себя сто раз перепроверяет? Классический пример ответственности художника - Александр Иванов. При этом не надо забывать, что те же Арий, Север Антиохийский, Лютер были куда как искренни в своих убеждениях, но это же не побуждает нас принять их правоту или самоценность поиска как такового! Напротив, ошибки гениев, скорее, побуждают нас вспомнить евангельскую притчу о том, что чем больше человеку дано талантов, тем больше с него и взыщется. И в этом смысле ответственность художника-творца очень велика.

Существует стойкое убеждение, особенно среди интеллигентных людей, что Православие ограничивает свободу творчества, свободу самовыражения. Чем это объясняется?

Свободу скверного самовыражения Православие действительно ограничивает. Но такого рода ограничение исходит отнюдь не из схоластической установки, что любое творчество вторично по отношению к церковной жизни, а философия - служанка богословия. Напротив, это ограничение обусловлено неизмеримо более высоким пониманием ответственности и значимости творчества, нежели бытует в светской культуре. Ведь творчество - это соработничество с Творцом. Поэтому христианский художник в своем произведении всегда выражает некую онтологическую задачу, которая стоит перед ним, то есть стремится помочь нам стать выше, чище, приобщеннее небу, чем мы были до того. Однако не нужно это понимать примитивно-педагогически, в том смысле, что сюжеты должны быть непременно моралистичны, напевы - только дониконовской эпохи, а герои одеты ни в коем случае не по моде: девицы в юбках до пола, молодые люди и вовсе упакованы в кафтаны. Вовсе нет. Иной раз произведение внешне по теме не религиозное может поднимать душу человека куда больше, чем очередная поделка, воспроизводящая тот или иной эпизод Священной истории. На мой взгляд, “Вечерний звон” Левитана гораздо сильнее говорит о том, что такое умная Иисусова молитва, что такое монашеское делание и вообще православная жизнь, чем множество литографированных брошюр, вполне благочестивых по содержанию и изданных в то же самое время. Или, скажем, трагедии греческих классиков поистине свидетельствуют о глубине человеческой души, в отличие от каких-нибудь лубочных пьес для дам и детей, где добро торжествует, а зло наказано. Конечно, здесь есть предел. И предел этот заключается в том, что для художника-христианина не человек есть мера всех вещей. И не собственное “я” есть то, чем мы непременно должны поделиться с читателями, зрителями, слушателями. И, наконец, самое главное - нельзя выворачивать собственную душевную грязь на окружающих. Есть старое правило, что грязное можно сделать чистым только в чистой воде. Грязной водой не отмоешь то, что грязно. И описаниями порока никогда не излечишь того, кто уже пребывает порочным. Искусство конца XX века напрочь забыло это правило, и только Церковь напоминает о нем. Хотя многими эти весьма сдержанные и скромные напоминания воспринимаются чуть ли не как попытка духовной цензуры.

Как относиться к тому, что в искусстве - в литературе, живописи, кинематографе - используются ветхо- и новозаветные тексты? И можно ли изображать Иисуса Христа, Божию Матерь, Архангелов в светских художественных произведениях?

Во-первых, здесь необходимо различать роды и жанры искусства. Живопись, как искусство, сродственное иконописанию, безусловно, допускает в идеальных случаях использование религиозных сюжетов. И мы знаем неиконные изображения библейских образов, достигающие больших духовных высот и почти мистических озарений, которые дороги многим людям, по крайней мере на определенном этапе их развития. В русской живописи классический пример - Александр Иванов и его картина “Явление Христа народу”. В западноевропейской - целый ряд авторов эпохи Предвозрождения и Возрождения: Боттичелли, Джотто, Эль Греко... А картины Сурбарана так ложатся на сердце при чтении Евангелия в Страстную седмицу... Что касается кино и театра, где предполагается некое слияние актера с образом, то лично я не могу представить, как можно играть Христа, Божию Матерь, апостола Павла... Это было возможно в средневековом театре, в комедии дель арте, когда дистанция между актером и маской того персонажа, которого он должен был явить, была непреложна и очевидна для всех: и для автора, писавшего этот текст, и для исполнителя, и для зрителей. Но сегодня я не знаю, как можно играть в духе и стиле средневековых мистерий, то есть с соблюдением изначальной меры условности.

Что касается литературы и вообще словесности, то, с одной стороны, существует жанр мистерий, или церковной драмы, известный еще с византийских времен, когда изображаются события Рождества Христова, Входа Господня в Иерусалим, страстных дней... С другой стороны, существует определенный род богослужебных последований, которые построены на расширении текста евангельского повествования, говорящего о том или ином церковном празднике. К примеру, канон, который в Благовещение читается на утрени, состоит из диалога Архангела Гавриила и благословенной Девы Марии: “Ангел возопи...” - “Богородица рече...” В самом Евангелии говорится об этом совсем кратко. Но слова канона, расширяющие этот диалог, никоим образом не претендуют на то, что они были подслушаны неким неведомым свидетелем той благословенной беседы две тысячи лет назад в городе Назарете. Тем не менее такое гимнографическое творчество было усвоено и принято Церковью как свое. Значит, в принципе предельно деликатное расширение его возможно и в разных сферах светской словесности. Среди удачных примеров я мог бы, пожалуй, назвать известную драму Константина Романова “Царь Иудейский”, где отсутствуют евангельские персонажи и все действие построено на рассказах очевидцев того, что происходило в Иерусалиме на Страстной седмице две тысячи лет тому назад.

Нужно ли, крестившись и придя в Церковь, полностью менять свой образ жизни?

Ну в чем не должно быть абсурда. Главное, что должно быть в жизни христианина, - это мера и серьезный и ответственный отчет в собственных поступках в отношении к жизни и профессии. Совсем не обязательно переоблачаться в серо-черные тона одежд. Важно стремиться отбросить только то из своей прежней жизни, что безусловно является грехом. Предположим, если ты журналист, ты можешь им оставаться, но просто не работать в “Плейбое”. Однако вообще отказываться от мира мирянину не полезно. Есть люди, призванные к монашескому служению. И этот призыв строго индивидуален, человек должен испытать зов в своей душе... Для большинства же из нас важно жить и трудиться в миру, являя собой пример христианской жизни. На этом пути можно и свою душу спасти, и очень многих людей к Церкви привести.

Может ли прихожанин своей исповедью смутить священника?

На этот вопрос, наверное, можно ответить двояко. Нет, нельзя, даже если человек исповедует грехи крайне постыдные. Ведь понятно, что за таким вопросом стоит определенный подтекст, мол, бывают ли грехи столь постыдные или иной раз касающиеся самого священника, которому человек исповедуется, что и сказать об этом неловко. Так вот, в таких случаях, безусловно, нужно помнить, что стыд этот - ложный и что искреннее покаяние человека, даже в самом гнусном, самом отталкивающем грехе, каждому пастырю в радость, а не в скорбь и уязвление.

Священник, который видит свое духовное чадо кающимся, решившим, может быть, после многомесячной или многолетней борьбы сказать о том, что действительно лежит на его душе, не скорбит, а радуется, ведь наконец это произошло и человек действительно может омыться в бане покаяния и отойти другим от исповеди. Так что этим смутить никогда нельзя. Однако можно заставить священника скорбеть или по-человечески покоробиться, когда исповедь подменяется нашептыванием на других людей и жалобой на свою жизнь. И действительно, его может очень и очень огорчить, когда люди приходят не каяться, а пожаловаться, какие они несчастные, недопонятые, недооцененные в семье, на работе, в данных жизненных обстоятельствах, и когда хотят они только одного - чтобы их пожалели. Если же священник старается напомнить человеку, что это не разговор по душам, но исповедь и призывает его покаяться, а он в ответ только обижается и говорит: “Ну как же, что же вы не хотите меня слушать, дайте я вам еще о своей теще дорасскажу...” - то это, конечно, очень и очень прискорбно. Пожалуй, каждому нужно бояться только этого и внимательно за собой следить, чтобы не превращать исповедь в обвинение окружающих и жалобы на близких.

Можно ли носить талисманы?

Носящие талисман погрешает против одной из основ веры - веры в то, что человек свободен от любой детерминированности закономерностями тварного мира. Человек свободен как образ и подобие Божие. А если мы носим талисман, значит верим, что нечто высшее сопрягает нас с солнцем, луной, звездами и благодаря тому или иному символическому знаку мы можем неким магическим способом посодействовать исполнению своих желаний. При этом мы забываем, что помочь нам могут только молитвы и близость к Богу.

Режим и образ жизни современного человека особенно молодого, не слишком располагает к соблюдению поста. Может ли это служить оправданием его нарушения?

Попробуем представить образ жизни человека которому поститься легко. Очевидно, это неработающая супруга нового русского, которая только и занимается приготовлением постной трапезы, покупая себе финики, артишоки, белые грибы и маринованные рыжики. Подумаем, много ли таковых среди православных христиан? Тем не менее устав о посте предлагается всякому верующему.

Бывает ли гнев справедливым?

В Священном Писании сказано, что гнев человека не творит правды Божией (Иак. 1, 20), то есть он сам по себе относится к состояниям страстным и греховным. Но, впрочем, святые отцы говорят, что можно гневаться только на врага рода человеческого и на самих себя, когда мы тяжко согрешаем. Вот эти два объекта гнева безгрешного допустимы для православного христианина.

Сегодня очень много таких людей, которые и хотели бы прийти в Церковь, креститься, исповедаться, причаститься, но их останавливает то, что раз у них еще есть какие-то сомнения, то это нечестно перед Богом. И зачастую такое ожидание большей готовности или явственного голоса свыше длится годами. Надо ли пытаться помочь своим близким прийти к крещению, к другим церковным таинствам, если они считают, что не до конца к этому готовы?

Безусловно, нужно побуждать таких людей к вхождению в ограду Церкви. Спаситель прямо говорит ученикам: идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа (Мф. 28, 19). В таких случаях не надо ждать, когда твои близкие придут в полноту обучения и скажут, что уже ко всему готовы и осознают себя вполне верующими. Ведь мы знаем, что каждый, и не только пребывающий вне церковной ограды, но и уже крещенный и воцерковленный, может вслед за евангельским грешником повторять слова молитвы: Верую, Господи! помоги моему неверию (Мк. 9, 24). Единственное, о чем мы должны непременно помнить, когда побуждаем своих близких к таинству крещения или к принятию Святого Причастия, - чтобы они не делали это ради нас, потому что мы настаиваем, а они нас любят и им неловко отказать. Или если они идут на такой шаг ради каких-то чисто внешних, умозрительных побуждений или просто на всякий случай, как говорится, для пользы здоровья.

Часто бывает, что когда молодые люди вступают в брак и кто-то из них некрещеный, то он для того, чтобы обвенчаться, а не потому, что верит во Христа, принимает таинство крещения. Вот так креститься действительно нельзя. Но человеку, сомневающемуся и искренне желающему обрести истину, необходимо объяснить, что христианское знание заключается не в том, чтобы все до конца узнать, все сомнения до конца преодолеть, все точки над “i” расставить. Все эти наши сомнения и возражения преодолеваются и изживаются, а в иных случаях открываются как смешные и нелепые, когда мы уже сделаем шаг на пути к спасению и начнем - хотя бы самую малость - жить церковной жизнью. И здесь, наверное, возможен самый простой аргумент: в крещении открывается такая жизнь, которую можно испытать, только в нее вступив. Строить о ней умозаключения извне так же бессмысленно, как и о нашем будущем загробном состоянии, когда мы не имеем опыта пребывания на том свете.

Почему блуд - это грех, если человек никому не желает зла?

Церковь называет блуд грехом против самого себя. В первом послании к Коринфянам апостола Павла сказано, что наше тело - это храм... Святаго Духа (1 Кор. 6, 19) и тот, кто блудит, оскверняет самого себя как имеющего образ и подобие Божие - значит, он против Христа, живущего в нем. Совершая блудный грех, он тем самым как бы говорит Спасителю: “Господи, мне неинтересен и неважен Твой подвиг искупления, я хочу жить, как хочу, доставляя себе удовольствие. Мое тело - это мое тело, и мне до Тебя и до того, что Ты совершил, нет никакого дела”. Так что грешить - это не обязательно зло поступать по отношению к другим, это еще и отвернуться от Бога и забыть о собственном человеческом достоинстве.

Многие уверены, что разнообразные предписания бесчисленных плотских воздержаний, которые предлагает Церковь, просто невозможно выполнить, что они не для современного человека. Это действительно так?

Ну как невозможно? Две тысячи лет православные люди стараются их выполнять, и уверяю вас, и сейчас есть такие, которым это удается. Ведь, по сути, все эти предписания сводятся к одной известной еще с ветхозаветных времен естественной человеческой мудрости - ничего слишком. То есть Церковь призывает нас ничего не делать против естества, и мера здесь простая. Скажем, для православного человека, после того как он целый день работал либо физически, либо интеллектуально, не будет грехом откушать тарелку вкусных наваристых мясных щей, приготовленных любящей женой, а коли сильно проголодался, то и добавки попросить. Но если кто-то на званом обеде или вечернем приеме, будучи совершенно сытым, начнет перекатывать очередное зернышко икры по небу, дабы получить новое гурманское удовольствие или, подобно героям петрониевского “Сатирикона”, предавать рыбе вкус птицы, а птице вкус рыбы для того, чтобы еще больше пощекотать свои гастрономические чувства, то именно это и называется чревоугодием.

Я думаю, не стоит об этом распространяться прямым текстом, но то же самое по аналогии применимо и к плотским телесным отношениям.

Если человеку дана свобода выбора, что означает понятие судьбы, рока?

Христианство не знает понятия судьбы, фатума, безусловной предопределенности, когда бы конечная участь человека не зависела от его воли, нравственных достоинств, от его желания соработничать Богу в деле спасения. Только отдельная ветвь протестантизма, кальвинизм, и примкнувшая к нему разновидность англиканства дошли до учения о безусловной, фатальной предопределенности: одних - ко спасению, а других - к погибели.Говоря словами преподобного Иоанна Дамаскина, Православная Церковь всегда исходила из идеи, что Бог все предвидит, но не все предопределяет и что существует только одно предопределение - всех ко спасению. Апостол Павел говорит: Бог определил нас не на гнев, но к получению спасения через Господа нашего Иисуса Христа (1 Фес. 5, 9). Но это такого рода предопределение, которое не исключает, а предполагает свободный ответ человека на постоянный Божий Промысел о том, чтобы человеку спасения не лишиться. В любом случае никакого принуждения человека ни к спасению, ни к погибели быть не может.

Что такое пророчество?

Пророчество означает, что святые, находящиеся на вершине духовной жизни и причастные к потусторонним срезам бытия, к свету вечной жизни, уже здесь, в этой жизни, имеют некий опыт видения того, что может совершиться. Но, впрочем, все пророчества, кроме пророчеств Священного Писания, носят условный характер. Сбудется только то, о чем нам говорит Божественное Откровение, скажем, Откровение Иоанна Богослова о конце видимого нынешнего мира. Пророчества святых старцев, святых подвижников говорят нам о том, что либо весь человеческий род, либо народ той или иной страны, либо тот или иной человек отзовутся на призыв Божией благодати. К примеру, преподобный Серафим Саровский, Нектарий Оптинский и ряд старцев последних времен предсказывали, что в России перед самым концом, то есть перед пришествием антихриста, может быть духовный расцвет. (Не помню, говорил ли преподобный Серафим о том, что это будет время, когда на престол взойдет православный царь, но последние оптинские старцы это определенно предсказывали.) Однако если мы воспримем такое пророчество как некую данность, благодаря которой можно в пассивности ожидать, что все это спустится нам с неба, то не будет в России никакого расцвета.Но этот условный характер христианских пророчеств заметно отличается от предсказаний, гаданий и иных попыток проникнуть в область таинственного, которые мы сегодня сплошь и рядом видим в окружающем нас быту. И здесь действенны слова преподобного Иоанна Лествичника о том, что Бог попускает сбываться гаданиям в отношении тех, кто открывает им свое сердце, кто им доверяет. Не верь - и это не будет иметь над тобой никакой власти, говорит он. То есть мы должны учитывать, что лукавый, враг рода человеческого, - тончайший психолог или, если угодно, аналитик. И в этом смысле, коли даже человеческая мысль не вполне беспомощна и относительно трезвые расчеты того, что может произойти через пять или десять лет, часто сбываются, то тем более вероятностное прогнозирование открыто такому мощному аналитическому центру, по сравнению с которым ни КГБ, ни ЦРУ не могут казаться сколько-нибудь серьезными организациями. Но, впрочем, опять же, все это может быть верным только до тех пор, пока мы будем считать себя связанными этими футурологическими предсказаниями. Христиане же всегда должны помнить о свободе чад Божиих и о том, что никакие, даже самые, казалось бы, довлеющие, самые принудительные внешние обстоятельства не являются окончательно значимыми.

Какая разница между магией и мистикой в язычестве и в Православии?

Магия устанавливает некий детерминизм между миром видимым и миром невидимым. Так что некоторые действия, совершаемые в видимом мире, но обращенные к невидимому, должны непременно вызывать действия ответные, оттуда исходящие. Скажем, некто проткнет изображение своего врага иголкой, участвовавшей перед этим в каких-то магических обрядах, и изображенному человеку непременно должно быть плохо. Или некто перед охотой пляшет вокруг костра вместе с шаманом и протыкает медвежью шкуру, и тогда идол-кумир посодействует в успешной охоте на медведя подлинного. Или некто украдкой отрежет волосы возлюбленного и отнесет к ворожее, чтобы смочить их заговоренным любовным напитком, и сердце избранника - хочет не хочет - расположится к заказавшему это магическое действие. Ни благоговения, ни любви, ни доверия к небу у магии нет. Есть лишь “бюро” добрых, а часто и недобрых трансцендентных услуг, которые магами, шаманами, экстрасенсами оказываются по просьбе нуждающихся. Ничего подобного в Церкви нет. В Церкви принципиально невозможно ничего заказать - заказать успех, благополучие в жизни, беспроблемное путешествие. Можно лишь уповать на то, что Бог, насколько мы не отвернемся от Него, насколько Ему доверимся, будет руководить нашей жизнью. Впрочем, не так, как часто мы того хотим, но как лучше для нашего спасения. Слова молитвы Господней да будет воля Твоя, то есть воля не наша, а воля Божия, - эти слова определяют весь смысл и строй христианской жизни.