Буддизм. Проникновение и распространение на территории Кореи.

Буддизм проник в Корею во второй половине IV в. Первым из трех корейских государств, где он начал распространяться было Когурё. Начальной датой проникновения буддизма в Когурё принято считать 372 г., .когда в Когурё вместе с послами правителя Ранней Цинь Фу Цзяня прибыл монах Сундо, при везя с собой изображение Будды и буддийскую литературу. По некоторым сведениям, за Сундо в Когурё последовали еще трое монахов – Попсин, Ыйён и Тамом. [i] Через два года в 374 г., в Когурё прибыл другой буддийский монах–Адо. В следующем году были созданы два монастыря – Чхомунсг и Ибулланса, и настоятелями их стали соответственно Сундо и Адо. [ii]

Рис. 43. Пещерный храм Соккурам (Национальное сокровище №24) расположен на горе Тохамсан в Кёнджу. В нем находится прекрасная статуя сидящего в окружении барельефных фигур Сакямони Будды.

Некоторые южнокорейские авторы склонны считать, что и Сундо не положил “начало буддизму в Корее”; [iii] другие, напротив, полагают, что буддизм проник в Корею задолго до 372 г. и распространялся среди населения еще до того, как официально был признан властями. Это мнение основывается на том, что буддизм проник в Китай из Центральной Азии в I в. до н.э., и нетрудно предположить, что он мог достигнуть Кореи гораздо раньше конца IV в., тем более учитывая близкий характер взаимоотношений Когурё с Китаем. [iv]

Итак, существуют самые разные мнения по поводу того, когда буддизм проник в Корею. Вопрос в том, что именно следует считать “началом буддизма” в Корее – появление первых проповедников, официальное признание властью или какие-то первые реальные его успехи, например внедрение в быт буддийских ритуалов, появление монахов из коренного населения и т.п.

На первых порах распространение буддизма в Когурё шло, видимо, успешно. “Самгук саги” сообщает, что в 392 г. “ван учил своих подданных высоко чтить законы Будды”. [v] В следующем году в Пхеньяне было основано девять монастырей. [vi] Скорее всего монастыри были небольшими, а возможно, это были просто храмы (в источниках эти понятия терминологически не различаются, хотя в дальнейшем, несомненно, имеются в виду монастыри), но сам факт массового строительства характеризует отношение вана к буддизму.

Рис. 44. Интерьер храма Соккурам.

В Пэкче распространение буддизма началось на 12 лет раньше. Известно, что в 384 г. в Пэкче прибыл из Восточной Цзинь индийский монах Маранантха и был тепло встречен ваном и его двором. В следующем году в столице Пэкче был основан буддийский монастырь, в котором поселились десять вновь обращенных монахов из местного населения. [vii]

После освещения этих событий в источниках упоминаний о буддизме почти не встречается вплоть до середины V в. Очевидно, после первых успехов (которые рассматривались как незаурядное событие в истории Когурё и Пэкче, что, естественно, нашло отражение в летописях) буддизм в Корее распространялся медленно. Иначе, видимо, и быть не могло, так как должно пройти немало времени до тех пор, пока новая религия обеспечит себе сколько-нибудь заметную социальную базу. Однако и по отрывочным сведениям, дошедшим до нас (упоминание о прибытии в Когурё через Ляодун еще одного цзиньского монаха, изготовлении буддийского изображения, действия когурёского монаха, [viii] можно заключить, что развитие буддизма все же происходило.

Официально буддизм был принят в Силла в 527 г. ваном Попхыном. VI век достаточно хорошо освещен в хроникальных записях, и достоверность событий этого времени ни у кого не вызывает сомнений. Однако обстоятельства принятия буддизма носят в некоторой степени легендарный характер. В общих чертах версии “Самгук юса” и “Самгук саги” не противоречат друг другу. Суть рассказа такова. По мере того как происходило постепенное обращение все большего количества людей в буддийскую веру благодаря деятельности когурёских монахов, ван Попхын также захотел и принять буддизм и обратился за советом по этому поводу к своим придворным, но те выступили против буддизма, и лишь один; из приближенных Ичхадон (или Ёмчхок), поддержал вана в его намерении.

Однако ван не решался пойти против большинства, и тогда Ичхадон предложил принести себя в жертву ради; торжества веры, заявив, что если Будда обладает чудесными свойствами и заслуживает того, чтобы ему поклонялись, то его смерть должна привести к чуду. И чудо это произошло: как только Ичхадону отрубили голову, потекла кровь молочно-белого цвета. Окружающие были поражены и уже больше не выступали против буддизма. [ix]

Рис. 45. Храмовый ансамбль Пульгукса (Монастырь царства Будды) в Кёнджу является не только историческим памятником, но и местом паломничества туристов. Вместе с пещерным храмом Соккурам, этот величественный 1.200 летний монастырь представляет собой шедевр буддийского искусства (Мосты Чонгун-гё и Пэгунгё на территории храма являются национальным сокровищем № 23).

В “Самгук саги” рассказ довольно краток, в “Самгук юса” – более полный и сообщается много подробностей. “Самгук юса” вообще придает исключительно большое значение роли Ичхадона в развитии буддизма в Корее: “Подъем буддизма в Силла был обеспечен гармоничной деятельностью Попхына и Емчхока, которые были подобно рыбе и воде в царстве Будды”. [x]

“Самгук юса” сообщает, что в том же, 527 г. был заложен монастырь Хыннюнса в Силла [xi] и с этого времени там началось быстрое распространение буддизма. “Самгук юса”, в частности, утверждает, что к 547 – 548 гг. в Кёнджу и окрестностях золотые шпили храмов блестели на солнце, как Млечный Путь, и пагоды стояли бесконечными рядами. “Сильные, отважные монахи, как слоны на земле и драконы в море, несли благословение буддизма в каждый угол земли”. [xii] Описанная идиллическая картина, возможно, сильно преувеличивает успехи буддизма, но несомненно, что буддизм в Силла, хотя и проник позднее, чем в Когурё и Пэкче, развивался интенсивнее, чем в этих государствах.

Проникновение буддизма в Корею было неизбежно. В это время буддизм в Китае переживал свой расцвет, а характер китайско-корейских контактов предполагал передачу новых идей и обычаев. Речь могла идти лишь о том, какой прием ожидал буддизм в Корее. Реальная история буддизма в Корее убеждает нас в том, что условия для распространения его были весьма благоприятны. Причины этого лежали как в характере самого буддийского учения, так и в конкретных социально-политических условиях Кореи.

Рис. 46. В монастыре Хэинса на горе Каясян хранится “Трипитака Кореана”. Это собрание деревянных досок-клише, число которых составляет более 84.000, на которых вырезан текст Буддийского Священного Писания. Этот гигантский труд был предпринят, чтобы с помощью божественной силы Будды отразить набеги монголов в период династии Корё.

Что касается “привлекательности” буддизма как такового, то С.Ф. Ольденбург объяснял ее так: “Буддизм привлекал больше всего тем, что учил любить людей и помогать им, не думая о себе, учил не бояться смерти, и это особенно важно, так как страх смерти не дает человеку спокойно жить; и еще, что не менее важно, буддизм учил человека всегда помнить, что он отвечает за свои поступки и даже за свои помыслы и что только тот, кто твердо сознает эту ответственность и понимает ее, живет настоящей, хорошей жизнью”. [xiii] Кроме того, буддийский идеал совершенного равенства людей выступал заманчивой альтернативой обществу, между отдельными слоями которого пролегла резкая, почти непреодолимая грань. [xiv]

Помимо подобных черт, обусловливавших популярность буддизма в любой стране, существовали причины, содействовавшие его развитию в странах, так или иначе связанных с влиянием китайской культуры и конфуцианской идеологии. Об этом хорошо сказал в свое время В.П. Васильев: “Замена одной религии другой никогда и нигде не происходит легко; жрецы старой веры никогда не соглашаются добровольно перейти в другую религию или уступить ей свои интересы. Но в Китае не было никакой замены. Буддизм занял в умах и сердце китайцев то место, которое было оставлено пустым конфуцианством, ничего не говорившим определенного об отношении человека к другой жизни, о сношениях души с мировой душою. Следовательно, борьбы серьезной не могло быть”. [xv] Как справедливо отмечал В.В. Малявин, “свойственный китайской мысли принцип всеобъемлющей „беспристрастности” Великого пути, согласно которому „разные дороги ведут к единой цели”, стал; той основой, на которой новая религия сумела утвердить себя в общем русле китайской культуры”. [xvi] А.С. Мартынов, объясняя успехи распространения буддизма на Дальнем Востоке, пишет, что “в идеологическом плане нигде в данном регионе буддизм не встретил соперника, претендовавшего на монопольное заполнение всей религиозно-идеологической сферы, сакральный статус которого в обществе был бы достаточно высок, чтобы исключить всякое соперничество. Поэтому буддийские идеи и верования сравнительно легко нашли свое место в духовной культуре этих стран”. [xvii]

Рис. 47. Буддийский колокол храма Хынгюнса. Колокол звонит, чтобы направить человечество на правильный путь.

Надо сказать, что некоторые сообщения, в частности о том, что первым проповедникам буддизма в Силла приходилось жить в подвале частного дома (т.е. скрываться), что их хотели убить (и т. п.), могут быть истолкованы в пользу того, что существовало сопротивление новой религии. Возможность такого сопротивления и не отрицается. Первый период распространения буддизма (до начала VI в.) можно охарактеризовать как период медленного и постепенного усиления влияния этой религии в стране. Однако в источниках отсутствуют какие-либо сведения об участии в таком сопротивлении представителей аристократии, равно как и указания на участие в нем вообще каких-либо социальных групп. Однако вполне возможно, что сопротивление существовало, если учитывать, что ничто новое не воспринимается всеми сразу и с полным доверием: действует известная инерция мышления.

Рис. 47-1. Танец монаха.

[i] Самгук юса. (“Дополнение к истории трех государств”). Пхеньян, 1960, с. 287.

[ii] Там же, с. 288.

[iii] Hwang Soo-Yong. Buddhist Culture in the Silla Period. – Buddhist Culture in Korea. Seoul, 1974, р.180.

[iv] Suh Kyong-Su, Kim Chol-Jun. Korean Buddhism: A Historical Perspective. – Buddhist Culture in Korea. Seoul, 1973, р.120.

[v] Самгук саги (Исторические записи трех государств). Т.I. Пхеньян, 1958, с. 447.

[vi] Там же, с. 449.

[vii] Самгук юса. (“Дополнение к истории трех государств”). Пхеньян, 1960, с. 289.

[viii] Рю Хакку. Проблемы ранней истории Кореи в японской историографии. М., 1975, с. 4 – 5, 16.

[ix] Ким Бусик. Самгук саги. С. 129; Самгук юса. (“Дополнение к истории трех государств”). С. 300 – 304.

[x] Самгук юса. (“Дополнение к истории трех государств”). С. 307.

[xi] Там же, с. 305.

[xii] Самгук юса. (“Дополнение к истории трех государств”). С. 306.

[xiii] Ольденбург С.Ф. Жизнь Будды, индийского учителя жизни. Пг., 1919, с. 6.

[xiv] Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В., Китайский этнос на пороге средних веков. М., 1979, с. 180.

[xv] Васильев В.П. Религии Востока: конфуцианство, буддизм, даосизм. СПб., 1873, с. 57 – 58.

[xvi] Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В., Китайский этнос на пороге средних веков. С. 189.

[xvii] Мартынов А.С. Буддизм и конфуцианцы: Су Дун-по (1036 – 1101) и Чжу Си (1130 – 1200). Буддизм, государство и общество в странах Центральной и Восточной Азии в средние века. М., 1982, с. 14 – 15.