Роль и значение буддизма в развитии корейской государственности.

Так как конфуцианство преобладало в сфере государственного управления и политики, а буддизм – в сфере непосредственного духовного воздействия на народные массы, то они не сталкивались между собой. Но на уровне восприятия того и другого как учения предпочтение господствующим классом оказывалось конфуцианству. Характерный пример тому – биография Кан Су, помещенная в “Самгук саги”. Когда отец спросил его, что он желает изучать – конфуцианство или буддизм, Кан Су ответил: “Я слышал, что буддизм – далекое от житейской суеты учение. Почему же я должен изучать такое учение? Я буду изучать конфуцианские принципы”. [i]

Конфуцианство и буддизм в целом воспринимались как два учения, имеющих каждое свою сферу действия, и поэтому вопрос об их соперничестве и тем более борьбе не стоял. Конечно, если рассматривать буддизм не как религию, а как моральное учение, то такое соперничество могло иметь место. Более того, в реальной жизни так иногда и происходило, когда, например, в Китае буддизм оказывал разрушительное действие на ортодоксальную конфуцианскую традицию, в результате чего перед последней вставала угроза утраты цельности своего мировоззрения. [ii] Однако именно потому, что буддизм, особенно махаянистского толка, в Корее все-таки воспринимается как религиозная система, а конфуцианство главным образом как морально-этическое учение, борьбы между ними не было.

Рис. 54. Фигура Будды, вырезанная на стене скалы в долине Пэкчён.

В связи с “отношениями”, существовавшими в Корее между конфуцианством и буддизмом, встает вопрос о соотношении понятий государственной религии и государственной идеологии. Понятия эти часто не различаются. Например, в “Истории Кореи” государственной идеологией названы и буддизм, и конфуцианство [iii] , в нескольких работах буддизм назван государственной религией [iv] , в другом случае государственной религией названо конфуцианство [v] (утверждалось, что чиновный аппарат будто бы совпадал с иерархией священнослужителей). [vi]

Рис. 55. Один из входов в храм Бульгукса.

Представляется, что государственной идеологией (в узком смысле этого слова: идеология государственного управления) в Корее изучаемого периода являлось скорее всего именно конфуцианство, так как именно эта идеология освящала принципы государственного строя страны, систему управления и “кадровую политику”, а также основы взаимоотношений между ваном и подданными и между социальными группами корейского общества. Если толковать понятие государственной идеологии в широком плане, то сюда можно включить и буддизм, служивший для поддержания социального спокойствия, но правильнее будет считать его государственной религией. Таким образом, понятие государственной идеологии в широком смысле этого слова включает в себя как собственно государственную идеологию (на основе которой строится государственная система), так и государственную религию.

В связи с этим интересно привести мнение А.С. Мартынова о роли буддизма в государственной идеологии: “Страны Юго-Восточной и Центральной Азии дают убедительные примеры того, что буддизм не только мог играть роль официальной религии и официальной идеологии, но даже породил теократическую форму правления, как это было в Тибете. Мало того, даже там, где буддизму не удалось идеологически подчинить себе институт власти, он приложил немалые усилия к тому, чтобы приспособиться к существующей политической идеологии и стать ее если не главной, то, во всяком случае, существенной частью. Как ни велики были успехи буддизма в сфере политической идеологии, нигде в Восточной Азии ему не удалось завоевать здесь ни монопольного, ни доминирующего положения. Фундаментом социального статуса буддизма в этом регионе стало его умение приспособиться к местным народным верованиям, сообщить им новый импульс и придать такие формы, которые одновременно отвечали бы чаяниям народа и служили поддержанию существующего общественного порядка”. [vii] В отношении Кореи он писал: “Иногда приходится встречаться с утверждениями, что с IV – XII вв. буддизм был в Корее государственной религией. Но эта государственная религия находилась не только в административном, но и в духовном подчинении у государства”. [viii] Мнение это абсолютно правильное. То, что А.С. Мартынов называет “духовным подчинением государству”, есть, видимо, не что иное, как примат государственной идеологии – идеологии государственного управления.

В сфере непосредственного государственного управления решающего значения конфуцианства отрицать не приходится: об этом достаточно красноречиво свидетельствует сам государственный аппарат Объединенного Силла. Преобладающим в подобных случаях следует, видимо, считать то течение, положения которого в большей мере реализуются на практике, а объяснить сильнейшее сходство силлаского аппарата с китайским, доходившее временами до точного копирования мельчайших деталей (реформы вана Кёндока 759 г.), можно не столько очевидным преклонением перед достижениями китайцев в системе управления, сколько признавая сильнейшую роль конфуцианства.

По вопросу о том, когда именно буддизм стал государственной религией в Корее, видимо, нет единого мнения. Во всяком случае, если Ю.В. Ионова говорит о IX – Х вв., [ix] то в книге М. И. Никитиной и А. Ф. Троцевич называются IV – XIV вв. [x] Представляется, что буддизм в Корее стал государственной религией не ранее первой половины VI в. (учитывая, что в Когурё и Пэкче именно к этому времени он поднялся на этот уровень, а в Силла приобрел такой статус почти сразу же после его официального одобрения).

Социально-политическая роль буддийской сангхи проявлялась и в том, что буддизм, став государственной религией в Корее, входил в качестве составной части в государственную идеологию наряду с конфуцианством (составлявшим ее костяк), способствуя успешному функционированию государственных институтов. Кроме того, буддизм вместе с конфуцианством занимал определенное место в идеях хваранов, потенциальной правящей элиты страны, и, наконец, буддизм играл определенную роль в объединении страны и сохранении единства государства.

Распространение буддизма зависело от интенсивности внешних сношений лишь до тех пор, пока буддизм не пустил достаточно глубоких корней на местной почве; в дальнейшем же этот фактор перестал оказывать существенное влияние на спады и подъемы в истории буддизма. Начав свое распространение при полном благополучии в отношении внутренней стабильности корейских государств, буддизм на заключительном этапе истории Силла сам становится важным фактором политической нестабильности.

Монастыри, владевшие землями, пожертвованными им ваном или частными лицами, представляли собой собственников этих земель, которые обладали налоговым иммунитетом. Монастыри эксплуатировали как зависимых от себя общинников, земли которых подпали под власть монастыря, так и монастырских ноби, также большей частью сажаемых на землю.

Рис. 56. Огромные участки плодородных земель раскинулись вокруг буддийского монастыря Хвеомса.

Буддийская сангха управлялась разветвленной системой администрации, в которую входили как монахи, так и государственные чиновники-миряне. Государством были созданы специальные учреждения, ведавшие делами буддизма в стране, а также учреждения по делам крупнейших монастырей.

При рассмотрении социально-политической роли буддийской церкви в Корее выделяются четыре основных аспекта.

Во-первых, характер землевладения монастырей усиливал частновладельческую тенденцию в развитии земельных отношений в Корее. По мере ослабления централизованного государства буддийское землевладение расширялось и, расширяясь, само служило еще большему ослаблению государства Силла и его принципов земельной системы.

Во-вторых, социально-политическая роль сангхи обусловливалась тем, что она представляла собой иерархически оформленную социальную организацию, дополняющую систему политических институтов государства. Буддийская церковь осуществляла как непосредственный административный контроль над частью населения (монахами и зависимыми от монастыря людьми), так и духовный контроль над значительными массами населения, не являющимися монахами, но почитающими буддизм. Сангха со своей организацией представляла серьезную социально-политическую силу, несущую в себе потенциальную угрозу для государства, с чем последнее не могло не считаться. Буддийская церковь в определенной степени содействовала бюрократизации общества, ибо создание ряда специальных государственных учреждений для контроля за ней означало дальнейшее развитие и усложнение государственного аппарата, причем и сама буддийская администрация частично выполняла те же функции (контроль над населением), что и государственный аппарат.

В-третьих, буддийская община в лице ее представителей принимала участие в политических мероприятиях государства, что выражалось в исполнении монахами отдельных поручений вана по делам управления. Кроме того, сангха осуществляла культовое обслуживание интересов вана и государства, и, наконец, буддисты оказывали определенное воздействие на вана и его окружение в качестве советников.

Рис. 57. Монахи гуляют по двору монастыря Хэинса, держа в руках оттиски Трипитаки Кореаны. Так происходит процесс запоминания вероучения Будды.

В-четвертых, роль буддийской церкви проявлялась и через место буддийской религии в системе государственной идеологии, где она выполняла функции идеологической поддержки социального спокойствия в государстве.

Взаимоотношения сангхи и государства в целом характеризовались тем, что буддисты признавали верховную власть государства и служили ей, когда она того требовала, а ваны, в свою очередь, покровительствовали сангхе, демонстрируя свое уважение буддизму. Буддизм в Корее, учитывая наличие сильной государственной власти, мог распространяться лишь постольку, поскольку он признавал ее приоритет, и буддисты это хорошо понимали. Тем не менее отношение ванов к буддизму все же было двойственным. Они покровительствовали буддизму как учению, потому что он был необходим для осуществления контроля над умами населения, но, с другой стороны, буддийская церковь как социально-политическая сила представляла собой потенциальную угрозу для политической стабильности государства, а монастырское землевладение – для тех принципов земельной системы, которые обеспечивали существование централизованного государства. Поэтому ваны не были заинтересованы в чрезмерном усилении экономической базы монастырей, с чем и связаны принимавшиеся в VII – VIII вв. законы, призванные ограничить ее. Кроме того, деятельность буддийской церкви старались держать под контролем, чему призвана была служить создаваемая государством система учреждений.

Рис. 58. Одна из немногих настоящих ранних изображений Будды, выставленных в музее Кёнджу.

Когда в IX в. централизованное государство ослабло, буддийская церковь вышла из-под его контроля. В результате процесс распада государства пошел еще быстрее. Не случайно конфуциански настроенные деятели периода Корё видели в буддизме корень всех зол. Автор “Самгук саги” Ким Бусик завершает свой труд собственными размышлениями по поводу истории Силла: “Но, почитая законы Будды, не усмотрели их гибельных последствий, поэтому по его [Силла] городам и деревням протянулись пагоды и алтари, а простой народ убегал в монахи, все более уменьшалось число солдат и крестьян, государство слабело с каждым днем. И разве могло оно обойтись без смут и избежать своей гибели?!”. [xi] Разумеется, не буддизм явился главной причиной гибели Силла. Она была подготовлена все углублявшимся процессом ослабления авторитарной власти вана и неизбежным его следствием – подрывом устоев централизованного государства ростом частной земельной собственности отдельных сановников (которая к концу IX – началу Х в. чуть ли не сравнялась по размерам с государственной собственностью); буддийское землевладение и буддийская церковь внесли свой вклад.

На короткий “золотой век” Объединенного Силла, когда буддизм находился под покровительством королевской власти, приходится пора пышного расцвета буддийского искусства и храмовой архитектуры. Быстрый закат королевства, который последовал менее чем через два столетия, не отразился на буддизме, так как правители новой династии Корё с еще большим энтузиазмом поддержали эту религию.

На протяжении правления династий Объединенная Силла и Корё (правили с VI в. по XIV в.) буддизм был государственной религией Кореи. В течение это тысячелетия была создана замечательная буддийская культура: тысячи храмов, статуй, икон, огромный массив философской и богословской литературы. Замечательным памятником этого буддийского “золотого века” является пещерный храм Соккурам под Кёнджу. В течение первого тысячелетия корейские проповедники в больших количествах отправлялись в Японию, и именно они стали основателями японского буддизма. Однако с течением времени популярность буддизма стала снижаться. Как уже говорилось, это вероятнее всего объяснялось мирскими ухватками иерархов, которые не только активно вмешивались в политику и окружили себя всей мыслимой роскошью, но и превратили буддийские монастыри в крупных землевладельцев.

В эпоху Корё многие монахи становятся политиками и придворными. Некоторые из них поддаются коррупции и своей деятельностью способствуют упадку государственной власти. Продолжают процветать буддийское искусство и архитектура, которым аристократические фамилии по-прежнему оказывают поддержку.

Рис. 59. Трехъярусная каменная пагода на территории храма Камунса (Национальное сокровище №112).

В целом, если весь период IV – IX вв. можно считать ранней историей буддизма в Корее, то основная его история, с которой связан и максимальный расцвет этой религии в Корее, протекала позже. Именно в IV – IX вв. буддизм в Корее пустил глубокие корни и добился первых успехов. В этот период сложилась его социальная база, иерархическая организация, он стал государственной религией, т.е. были заложены те, основы, которые обеспечили последующий расцвет буддизма в период Корё. Поэтому выводы работ, касающиеся IV – IX вв., помогают пониманию аналогичных процессов и в более позднее время и вместе с тем содействуют выявлению некоторых особенностей и черт развития корейского государства.

Рис. 59-1. Селадоновая ваза, инкрустированная с изображением журавлей – середина 120го века (Национальное сокровище №68), высота 42 см.

[i] Самгук саги (Исторические записи трех государств). Т.II. Пхеньян, 1958, с. 404.

[ii] Мартынов А.С. Буддизм и конфуцианцы: Су Дун-по (1036 – 1101) и Чжу Си (1130 – 1200). Буддизм, государство и общество в странах Центральной и Восточной Азии в средние века. М., 1982, с. 206 – 209.

[iii] История Кореи. Т. I. с. 78, 100.

[iv] Никитина М.И., Троцевич А.Ф. Очерки истории корейской литературы до XIV в. М., 1969, с. 9; Ионова Ю.В. Религиозные воззрения корейцев (по материалам МАЭ). С. 159.

[v] Стратанович Г.Г. Формы верховной власти в теократических государствах Азии. – Мифология и верования народов Восточной и Южной Азии. М., 1973, с. 214.

[vi] Выше везде речь идет о Корее IV–IX вв.

[vii] Мартынов А.С. Буддизм и общество в странах Центральной и Восточной Азии. С. 11 – 12.

[viii] Там же, с. 7.

[ix] Ионова Ю.В. Религиозные воззрения корейцев (по материалам МАЭ). С. 159.

[x] Никитина М.И., Троцевич А.Ф. Очерки истории корейской литературы до XIV в. М., 1969, с. 91.

[xi] Ким Бусик. Самгук саги. М., 1959, с. 294.