"Коммунистическая партия, наконец, доказала, что она настоящая мужчина", "России: муж нужен. Сильный, волевой президент, который был бы прежде всего мужиком и по-мужски отвечал за свою страну", "Ивановские ткачихи предпочли мужественного генерала" - эти и многие другие подобные сентенции (см. 3) показывают, что гендерная маркировка активно используется в российской политической риторике.

В тексте своего доклада мне хотелось бы обозначить механизмы и функции эксплуатации гендерных образов, метафор в современных российских избирательных технологиях. На наш взгляд, эту тему необходимо анализировать через призму трех взаимосвязанных проблем: 1) гендерный дискурс как оружие политической борьбы; 2) гендерный дискурс как средство политической мобилизации; 3) политический дискурс как способ конструирования гендерных моделей.

1) Гендерный дискурс как оружие политической борьбы

При помощи гендерного дискурса утверждаются и подтверждаются отношения неравенства и контроля. Одной из важнейших причинам этого служит гендерная асимметрия в оппозиции "власть-подчинение": власть и приписываемые ей атрибуты (сила, разум, воля, ответственность, активность) соотносятся с мужским началом, в то время как подчинение и его атрибуты (в том числе слабость, пассивность) - с женским. Женское - это несовершенное, нуждающееся в контроле, поэтому гендерная асимметрия власти предполагает, что повелевающий есть мужчина; а "настоящий мужчина" - это тот, кто обладает властью. Поэтому маркировка политических партий, лидеров, институтов как маскулинных или фемининных (например, "Путин - настоящий мужик" или "осемененная Кремлем Дума" (3) не только ведет за собой атрибутирование социальным субъектам соответствующих - "мужских" или "женских" - качеств, но и влияет на их иерархию.

Тенденция трактовать женственное как нуждающееся в контроле и девиантное, отражается, в частности, в конструировании образов Своих и Чужих. Доказательство маскулинности "Своих" служит аргументом в борьбе за власть и, наоборот, феминизация Врага - обычный прием его дискредитации. Отметим ряд дискурсивных приемов маскулинизации политических лидеров в политтехнологиях. Во-первых, это прямая маркировка ("настоящий мужик", "настоящий мужчина"); так весьма часто обозначались и Б. Ельцин, и В. Путин, и А.Лебедь и другие. Во-вторых, это скрытая и, что особенно эффективно, зачастую неосознаваемая маскулинизация политического лидера через приписывание ему атрибутов мужественности: например, корреляция образов политика и "мужественного" военного, увлечение "мужественными" видами спорта или хобби, популярность у "прекрасного пола" и, нередко, подчеркиваемая мужская состоятельность, твердость во внешнеполитических вопросах и т.д. Поясним на примере первого. Быть "настоящим мужчиной - значит быть воином, и свое положительное отношение к армии демонстрируют все политики, рассчитывающие на всенародную любовь. Если политик проходил службу в Вооруженных Силах, то это непременно будет отмечено в рекламных проспектах, причем особо подчеркиваться будут такие "мужественные" виды, как десантные войска, флот. Избирателям предлагался не только образ мужественного генерала А. Лебедя в военной форме, но и Б. Ельцина в камуфляже и с оружием в руках, В. Путина - на подводной лодке или в боевом истребителе. (См. об этих и других дискурсивных стратегиях (3; 10).Заметим, что такая маскулинизация политической сферы способствует вытеснению женщин из политики.

Оборотной стороной маскулинизации Своего политического лидера является феминизация политического противника, сомнение в его маскулинности, что служит его дискредитации. Так, например, российские пропрезидентские СМИ постоянно приписывают Государственной Думе "фемининные" атрибуты - многословие, непостоянство, страх перед силовыми акциями Президента; Президент же, напротив, предстает молчаливым, уверенным, упрямым, жестким. Слухи о пластических операциях Г.Зюганова и Г.Явлинского, появившиеся в прессе накануне президентских выборов 2000 года, также были приемом демаскулинизации и, в целом, дискредитации противника. Что же касается политиков-женщин, то приписывание им черт противоположного пола может использоваться как противниками, так и сторонниками. (Cм. 3; 4; 5).

2) Гендерный дискурс как средство политической мобилизации

Власть, как известно со времени работ Фуко, осуществляется не только через прямое насилие, полицию и тюрьмы, но через идентичность и дискурс. Одной из таких дискурсивных практик является апелляция к гендерной идентичности индивидов с целью добиться желаемого типа политического поведения - например, "если ты настоящий мужчина, то, следовательно, должен разделять определенные ценности и обязан быть сторонником определенной политической линии". Например, призывом "Будьте мужчинами!" заканчивалось телевизионное обращение С. Говорухина, доверенного лица кандидата от коммунистической оппозиции накануне решающего тура президентских выборов 1996 года. Вместе с тем, сам ответ на вопрос, что означает "быть мужчиной" - предмет соперничества различных типов дискурса.

Различные стороны традиционной маскулинности эксплуатируются в пропаганде разных политических сил. Например, образ "настоящего мужчины" как свободного, ответственного, самодостаточного используется в дискурсе правых партий и имеет, как правило, антикоммунистические коннотации. Защитник слабых, женщин и детей, верный сын Родины-Матери - это те аспекты мужского идеала, которые чаще помещаются в систему координат патриотического дискурса.

Апелляция женщин к мужской идентичности может также важным мобилизующим фактором. Они могут "удостоверять" "подлинную мужественность", выступая в роли экспертов и подстегивая к борьбе. "Мужики! Встаньте с колен! Мы любим героев, а не холуев" - говорит избирательница (См. 1). Политическое рекрутирование включает в себя и апелляцию к гендерной идентичности женщин (например: "Если вы молодые и современные, а не старомодные или провинциальные, то должны симпатизировать такой-то политической силе и любить таких-то мужчин" или "Еcли Вам не безразлична жизнь ваших сыновей, то Вы не будете голосовать за этого кандидата").

Отметим также, что фактором политической мобилизации может служить не только позитивная идентичность (свои женщины - самые женственные, свои мужчины - самые мужественные)), но и негативная идентичность. Власть конструирует образ Чужих, от которых дистанцируются, и на которых не хотят быть похожими ни в коем случае. Такими образами могут служить как "скучные коммуняки", "асексуальные сумасшедшие старухи" так и "развратные демокрады", "совки". Например, сакраментальное "У нас секса нет" использовалось и используется в антикоммунистическом дискурсе для репрезентаций советской системы и коммунистической идеологии в целом как некой сексуальной и социальной девиации, как отклонение от естественного порядка вещей (См.5), себя же сторонники антикоммунистического дискурса репрезентируют как юные, современные и сексуальные.

3) Политический дискурс является ресурсом создания гендерных моделей в обществе

Через политическую сферу власть формирует и поддерживает гендерные отношения. С одной стороны, имидж политика подгоняется под достаточно традиционные каноны маскулинности и фемининности, которые постоянно воспроизводятся.

С другой, в политическом дискурсе апробируются новые гендерные модели. Такой моделью, к примеру в 90 гг. был тип менеджера - западника, под который пытались подстраиваться представители политической элиты. То, как могут изменяться модели маскулинности нетрудно проиллюстрировать на примере имиджей двух российских президентов. Б.Ельцина, репрезентировавшегося сторонниками как типично русского правителя и типично русского мужчину с его сильными и слабыми сторонами и В.Путина, в какой-то степени создававшийся как альтернатива предыдущему правителю (см. 3).

Власть и сама создает необходимые ей модели маскулинности. Возьмем такую модель современной российской маскулинности как фигура мужика, которую, по оценке Шабуровой, власть пытается инкорпорировать в отстраиваемую ей идеологию (Движение "Единство" позиционировало себя одновременно в образах Мужика и Медведя и эксплуатировало созданной массовой культурой образ мужика (6). Однако власть не просто использует этот тип маскулинности - она сама его конструирует. И, таким образом, гендерный дискурс власти создает, изобретает такую модель маскулинности, которая резко отличается от советской и при этом маркируется как подлинно русская и единственно возможная русская. То есть идет своеобразное гендерное переформатирование электората под собственные нужды.

В заключение отметим, что хотя основной тенденцией использования гендерного дискурса в политической борьбе является маскулинизация Своих и феминизация Чужих, необходимо учитывать, во-первых, ситуативный характер представлений о мужском и женском. Женское может интерпретироваться не только как признак иррациональности, эмоциональности и необъективности, препятствующих управлению, но и миролюбия и человечности, а мужское, напротив, как признак нетерпимости, амбициозности и эгоизма. Во-вторых, необходимо учитывать вариативность представлений о маскулинности и феминности в различных культурах (8;9;2). Например, потребление алкоголя в современной американской политической культуре вряд ли станет атрибутом доминантной маскулинности, а в России такое возможно (см. подробнее: 3). В связи с этим нельзя не признать справедливость еще одного замечания К.Кон: в политике очень сложно позиционировать себя фемининно и сохранять при этом легитимность (7).

* * *

Используемая литература:

1) Гапова Е. Гендерные политики в национальном дискурсе // Гендерные исследования. 1999. N 2.

2) Рябов О.В. "Матушка-Русь": Опыт гендерного анализа национальной идентичности России в отечественной и западной историософии. М., 2001.

3) Рябова Т.Б. Маскулинность в политическом дискурсе российского общества: история и современность // Женщина в российском обществе. 2000. N 4. Доступна на www.ivanovo.ac.ru/alumni/riabova

4) Рябова Т. В поисках утраченной маскулинности? Рец. на кн. Э.Лимонова "Моя политическая биография" // Гендерные исследования, N7-8 (1-2/2002): Харьков, 2002.

5) Riabova T., Riabov O. "U nas seksa net": Gender, Identity, and Anticommunist Discourse in Russia // State, Politics, and Society: Issues and Problems within Post-Soviet Development. Iowa City, 2002. Доступна на www.ivanovo.ac.ru/alumni/riabova

6) Шабурова О. Мужик не суетится, или пиво с характером // О муже(n)ственности. М., 2002.

7) Cohn C. Wars, Wimps, and Women: Talking Gender and Thinking War // Gendering War Talk. Princeton, 1993. P. 238.

8) McClintock A. Imperial leather: Race, gender, and sexuality in the colonial conquest. N.Y., 1995.

9) Mohanty C.T. Under Western Eyes: Feminist Scholarship and Colonial Discourses // Dangerous Liaisons: Gender, nation, and postcolonial perspectives. Minneapolis, 1997.

10) Wahl-Jorgensen K. Constructing Masculinities in U.S. Presidential Campaigns: The Case of 1992 // Gender, Politics and Communication. Hampton Press, N. J., 2000.

* * *

Сведения об авторе:

Рябова Т.Б., кандидат исторических наук, (1994, Нижегородский университет), доцент социолого-психологического факультета ИВГУ, olegria@indi.ru, riabova1@inbox.ru

* * *

Посмотреть все доклады Конференции "Выборы 2003. Гендерный прогноз