Методология изучения гендерно-языковых зависимостей в социологии

Общая характеристика работы

Актуальность темы исследования

Исследовательский интерес к проблеме взаимосвязи языка и пола возник около тридцати лет назад вследствие ряда коинцидентных внутринаучных процессов, ключевыми из которых можно назвать а) лингвистический поворот во всем гуманитарном знании, б) антропологический (включая прагма-, социолингвистический и постструктуралистский) поворот в языкознании, в) феминистскую революцию в общественных науках. Роль последнего фактора следует, вероятно, признать главенствующей. Тогда необходимо признать и то, что наряду с мощным импульсом в лице феминистской критики традиционной науки поло-языковые (точнее, гендерно-языковые – категория "гендер" была предложена феминистски ориентированными исследователями как социокультурный коррелят "пола") штудии получили и значительный пара- и антинаучный заряд в виде безусловной доминаты на поиск андро/фаллогоцентризма и стремления изменить мир к лучшему. По мере институционализации молодого направления в структуре научного знания под воздействием стандартов научного поиска часть исходных ненаучных посылок была отброшена, но другая значительная их часть получила легитимацию as is, либо мимикрировав под новую – академическую – среду, либо преобразовав среду под себя. Институционализации исследовательской программы способствовало и подключение к ней методов и решений состоявшихся научных дисциплин.

В настоящее время изучение проблемы "язык и гендер" находится в стадии зрелости: тысячи исследовательских центров, факультетов и кафедр феминологии/гендерологии ежегодно получают сотни миллионов долларов на проведение исследований. Вторичная библиография и он-лайновые поисковые системы свидетельствуют о еженедельном пополнении соответствующего раздела систематического каталога десятками единиц периодических и монографических изданий. В то же время концептуальные и методологические противоречия, которых не мог не породить такой сложный генезис, дают о себе знать. Данные вторичных исследований показывают, что тезис о наличии существенных гендерных речевых различий (исследования "гендер/пол-речь" являются одним из основных направлений в рамках базовой проблемы "язык-гендер") до сих пор является в значительной мере спорным. Работы К. Диндиа и М. Аллен (1992) 1, а также Д. Канари и И. Хаузе (1993) 2, в которых подвергаются критическому анализу сотни содержательных исследований, содержат вывод о том, что существует весьма небольшое количество различий, если вообще таковые существуют в способах коммуникации: "различия малы и неконсистентны, имеют место всего приблизительно в одном проценте случаев, и даже эти эффекты опосредованы другими переменными" (Канари, Хаузе). Ситуация была квалифицирована как "кризис методологии" и вызвала к жизни новую – конструктивистскую – парадигму в изучении связки "язык-гендер".

Не менее, но даже более критично обстоит ситуация с исследованиями в отечественной науке. Для переосмысления исходных теоретических положений у западных исследователей гендера в языке были годы, отечественные же специалисты – социологи, социолингвисты, языковеды – вынуждены разбираться с разными пластами совокупного научного текста одновременно. По мнению Т.В.Барчуновой, "в 90-е годы гендерное сообщество [в нашей стране] оказалось в ситуации мультипарадигмального и мультитемпорального дискурса. Для того чтобы сориентироваться в этом дискурсе, потребуется достаточное время и развитие собственных аналитических инструментов" 3. Пока же необходимо признать справедливым тезис А.В. Кирилиной об "опережении теоретического осмысления проблемы исследовательской практикой" и акцентировать его несколько сглаживаемый стилистическими ограничениями алармистский потенциал.

В свете обозначенных моментов становится видна актуальность работ, показывающих какие бывают, какие могут быть и, главное, какие не могут быть прочтения первой переменной (в свете второй), второй переменной (в свете первой) и "и" между ними. При этом, чтобы не привносить свой вклад в виде очередной "авторской концепции" в поддержание концептуального беспорядка, следует осуществлять систематизацию отражений предметной области не на содержательном уровне, а путем раскрытия соответствий/несоответствий фундаментальных гендерологических построений обще- и частнонаучным и принципам и эталонам.

Степень разработанности проблемы

Попытки упорядочения предметной области и преодоления ранних исследовательских ориентаций на точечное высвечивание гендерных различий отмечаются с конца 1980-х годов. Этот тезис может быть аргументирован в терминах функционального эшелонирования совокупного научного текста. Так, в 1987 году под редакцией Сьюзан Филипс вышел первый сборник с названием, отражающим "попытку обобщения" – "Язык, гендер и пол в сравнительной перспективе" 4. За ним последовали пять монографий "Гендер и язык" 5, одноименные учебники и "ридеры" 6, а также сборники научных трудов, в названии которых присутствуют помимо "гендера" и "языка" слова "критика", "переосмысление [подходов к проблеме]" и просто сема "пере- (re-)" 7. К обобщающим работам следует также причислить содержательные исследования, построенные вокруг среднего уровня генерализаций и переросшие в состоявшиеся исследовательские программы. Это "эссенциалистская" концепция гендерных социолектов (гендерлектов) Р.Лакофф, дополненная теорией двух культур Д.Таннен, проводимый в аналогичном ключе анализ гендерных аспектов обсценного и сленгового словоупотребления в работах К.Миллер, С.Флекснера, Ф.де Клерк, это "конструктивистские" труды Д.Камерон, К.Уэст, Д.Циммермана, Дж.Коутс, М.Крофорд, Л.Гроб, Р.Мейерс, Р.Шух, Д. Канари, И.Хаузе, К.Диндиа, К.Крамарэ, А.Мьюлак, К.Смит, в которых реализуется программа контекстуализации и релятивизации гендера, изучения гендерных различий сквозь призму презумпции доминирующего гендерного сходства.

В отечественной, социологической и, главным образом, лингвистической литературе также накоплен определенный опыт изучения проблемы "язык-гендер/пол". Однако об исследовательской традиции здесь говорить пока рано. Вплоть до середины 1990-х годов изучение гендерных аспектов языка и языковых аспектов гендера практически не велось, а сама связка "гендер-язык" не имела ни концептуально-теоретического (включая номинативный) фундамента, ни самостоятельного места в систематическом каталоге. Единственной на сегодняшний день монографией, содержащей комплексную проработку проблемы, выступает здесь работа А.В.Кирилиной "Гендер: лингвистические аспекты" (М., 1999). Из содержательных работ, в которых проглядывают исследовательские ориентации авторов, можно отметить статьи и фрагменты монографий В.Н.Телии (лингвокультурологический подход), Е.С.Гриценко (конструктивистский подход), Е.И.Горошко, Г.Е.Крейдлина, Е.А.Земской, М.А.Китайгородской, Н.Н.Розановой (эссенциалистские подходы).

Таким образом, было бы неправомерно говорить о слабом теоретическом осмыслении проблемы. Хотя, по мнению Ш. Джонс, есть некоторая необходимость в более серьезном междисциплинарном описании: гендерно-языковые моменты, разрабатываемые в разных дисциплинах, в итоге оказываются разными сущностями, вопросы о том как они взаимосвязаны и почему изучаются в рамках (номинально) одного направления не только не находят ответа, но и просто не ставятся. В силу чего усилия исследователей, работающих с позиций социальной психологии, феминистских штудий, лингвистики, социологии и теории коммуникаций расходуются впустую 8. Это серьезный аргумент в пользу репроблематизации темы, но слишком масштабная задача для диссертационного исследования. В то же время, существует ряд более локальных доводов:

Прежде всего, необходимо сказать об отсутствии в систематизирующих исследованиях "негативных" формулировок проблемы. Формулировок в терминах поиска ограничений, налагаемых принимаемыми на себя в момент выбора теоретико-методологической платформы "концептуальными обязательствами". В то же время, именно исходя из ограничений, обнаруженных путем развития базовых положений мэйнстримных теорий до логического завершения, можно сформировать хорошо продуманную (vs ad hoc) программу изучения различий "гендер-язык" и избежать лишних усилий (Ш.Джонс).

Во-вторых, следует акцентировать неабсолютность работ подобного рода. Тогда, с учетом стремительного развития направления, оказывается, что исследование обобщает, обозначает перспективы и ограничения только для сложившихся к настоящему моменту практик и подходов. То есть, речь идет о том самом теоретическом осмыслении проблемы, которое, как мы отмечали, отстает, от эмпирических усилий. Можно предположить, что на основе этого последние модифицируются и в среднесрочной перспективе сформируются иные практики и подходы. (Здесь имплицитно присутствует карнаповское представление о росте научного знания как индуктивном и рациональном процессе). Для их обобщения понадобится уже другое исследование, несопоставимое с этим, так же как и настоящая работа несопоставима – в терминах "лучше-хуже", "полно-неполно" – с предшествующими описаниям состояния дел. В то же время, исследование необходимо, чтобы направление более эффективно развивалось. Таким образом, актуальность выводится не из ущербности предыдущих описаний, а из внутренней логики развития науки.

В-третьих, если говорить о подобных исследованиях как об инструменте упорядочивания исследовательских платформ во избежание лишних усилий, то, судя по обилию лишних усилий, совершаемых отечественными исследователями, следует признать нехватку систематизирующих работ. На состоявшейся в ноябре 2003 года третьей международной конференции "Язык и гендер" был представлен 81 доклад. Большинство выступлений отражало результаты эмпирического изучения гендерных аспектов языковой системы – в основном, литературоведческих и лексикологических/графических исследований и, реже, психолингвистических исследований по схеме "язык-сознание" 9. Значительная часть докладов была посвящена различиям в мужском и женском речевом поведении 10 и совсем небольшая часть – методологическим проблемам. Преобладание точечных содержательных проблем над методологическими, предполагает, что последние решены либо, по крайней мере, рефлексируются. Однако это не так: а) в обоснование актуальности исследуемых проблем здесь, как правило, приводятся аргументы конъюнктурного толка (гендер – это модно) и б) концептуальная проработка социологической переменной сводится к упоминанию того, что "гендер – это социокультурный пол", что не накладывает на исследовательскую позицию никаких ограничений. (Возражением на такую радикальную оценку сразу станет дежурный тезис о том, что "пол – это биологическое, а гендер – социальное"). В результате в отечественных гендерно-языковых исследованиях с большей частотой встречаются разного рода терминологические и концептуальные кентавры.

Четвертое, в отечественной же исследовательской практике имеет место ситуация в определенном отношении противоположная только что описанной. Остается много вопросов, с позиции догоняющего (в которой находится российская гендерология) ошибочно полагаемые разрешенными: а) где заканчивается предмет социально-научного изучения проблемы и каковы критерии, определяющее границы дозволенного (какие вопросы нельзя формулировать, потому что это "несоциологично", какие вопросы нельзя формулировать без ссылки на их деактуализированность, и/или без обоснования целесообразности возвращения к оставленным формулировкам; вседозволенность – свидетельство отсутствия стержневых принципов и достижений научной дисциплины); б) что означает популярная сегодня идея конструктивизма и как с ней обращаться, так, чтобы она не выродилась; в) как одно (гендер в языке) встраивается в другое (язык в гендере) в гендерно детерминированном действии и др.

Наконец, немаловажно, на наш взгляд, что к разработке проблемы слабо подключаются социологи. Для зарубежной науки это характерно в меньшей степени (здесь заметна деятельность академических социологов, например, таких величин "общей гендерологии" как Кэндес Уэст, Дон Циммерман), но все же, несмотря на номинальную междисциплинарность, гендерно-языковые штудии остаются доменом лингвистов. Этим обусловлены, многие из описанных трудностей, поскольку рефлексия, осуществляемая с позиций лишь одной из отражающих предметную область дисциплин, и формулируемые здесь ограничения явно недостаточны.

Все это обусловливает актуальность темы диссертации, а также во многом определяет предмет, цель и задачи исследования.

Предмет

настоящего исследования – проблемные моменты в методологии социологического изучения гендерно-языковых зависимостей.

Цель диссертационного исследования

Целью настоящей работы является инвентаризация эксплицитных и имплицитных методологических оснований (преимущественно, ограничительного характера) гендерно-языковых исследований, содержащихся в собственно методологических, теоретических моделях, а также в содержательных эмпирических работах.

Задачи исследования:

1. Анализ и систематизация социологических подходов к изучению социальных аспектов пола. Определение концептуального статуса и соотношения переменных "пол" и "гендер", их места в категориальном аппарате современной социологии, прояснение терминологических моментов.

2. Анализ и упорядочивание актуальных языковедческих концептуализаций языка в его связи с антропологическими и социологическими категориями.

3. Суммирование массива трактовок "языка-и-гендера". Составление каталога прочтений связки "язык и пол". Выделение оснований для их классификации, в том числе "критериев социологичности", и упорядочивание массива подходов.

4. Установление направления зависимости в связке "язык и гендер".

5. Развитие (снижение) базовых положений каждого подхода до уровня модельных гипотез. Выявление – в свете "поведения" этих сниженных положений в эмпирическом исследовании – возможностей, уже достигнутых результатов и ограничений существующих на данный момент подходов. Определение перспектив социологического изучения проблемы в рамках того или иного подхода.

Теоретико-методологическая основа диссертации

Корпус научных текстов, выступивших в качестве теоретико-методологического фундамента исследования, эшелонирован: во-первых, мы опирались на теоретические модели пола и гендера, представленные в феминистских, гендерологических и сексологических концепциях – в работах зарубежных: С.де Бовуар, Г.Рубин, Дж.Хубер, Н.Чодоров, А.Дворкин, С.Л. Бем, К.До, Р.Унгер, А. Фаусто-Стерлинг, Дж. Батлер, Дж. Скотт, Дж. Лорбер, К.Уэст, Д.Циммермана, Д. Таннен, Р.Коннелла, М.Эйхлер и отечественных авторов: Т.В. Барчуновой, С.А.Ушакина, О.А. Ворониной, Е.А. Здравомысловой, А.А.Темкиной, И.Н.Тартаковской.

Во-вторых, их критическое прочтение, установка на экспликацию нередко неотрефлексированных концептуальных заимствований из более ранних пластов социальной мысли предполагает обращение к негендерным классическим и фундаментальным социологическим теориям. Это социология культуры Г.Зиммеля; прагматизм У. Джемса; символический интеракционизм и Я-концепция Дж. Г. Мида; феноменологическая социология А.Шютца, и ее положения, развитые в работах П. Бергера и Т.Лукмана, этнометодология Г.Гарфинкеля, "драматургическое" представление повседневности И.Гофмана, ролевая теория в рамках структурного функционализма Т.Парсонса, функционализм per se и его критики: Д. Ронг, Р. Блэйн, Н.Луман и др., постмодернистская критическая философия: М.Фуко, Ж.Лакан. Ж.Деррида; идущее от классиков и присутствующее практически во всех, вплоть до позднейших, трудах по теоретической социологии противопоставление социальной структуры и действия; стратификационные подходы. Разумеется, здесь мог бы быть отражен и другой набор классических образцов, но данная констелляция хотя и не абсолютна, но, в то же время, и не случайна, поскольку с одной стороны, на этих авторов ссылаются сами "гендерологи" (в том числе неявно и неосознанно – через терминологию, метафорический ряд), а с другой, здесь достойно репрезентируется "социологизм" vs вульгарное квази-, а иногда и псевдосоциальное теоретизирование.

В-третьих, аналогичные соображения побуждают нас привлекать негендерные лингвистические "гранд-"теории: гипотеза Сепира-Уорфа; структуралистские (Ф. де Соссюр, Ч.Моррис) и пост-структуралистские теории; французская школа анализа дискурса (М.Пеше, П.Серио); социолингвистика (У.Лабов, Р.Белл, А.Д.Швейцер) теория речевых актов (Дж.Остин, Дж.Серль); антропологически-ориентированная лингвистика (В.И.Карасик, Т.М.Николаева, В.Н.Телия), лингвостилистика (В.В. Виноградов) и др.

В-четвертых, стремление к определению состоятельности и перспективности (в социологическом аспекте) того или иного генедерно-лингвистического подхода предполагает введение не только содержательных, но и (в какой-то степени формальных) критериев, каковыми в нашем случае выступают положения методологии и социологии науки: неокантианское (Г.Риккерт, М.Вебер, А.Шютц) различение, номотетического и идеографического метода, процедура отнесения к идеальному типу; логический позитивизм (Л.Витгенштейн, М.Шлик, Р.Рорти); фальсификационизм (К.Поппер, И.Лакатош); концепции роста научного знания (Т.Кун, Р.Мертон, М.Фуко); часто в переработанном и подготовленном для применения в исследовательской практике виде (Г.С.Батыгин).

Наконец, пятое и шестое – методологические модели, применяемые при изучении гендерных различий в речи и гендерных асимметрий в языке и практически неотделимые от них (по крайней мере, топологически) содержательные социолингвистические работы в данной области, результаты эмпирических исследований. Здесь следует упомянуть множество работ, выполненных в ранней социолингвистической перспективе (К.Миллер, С.Флекснер, Ф.де Клерк); теорию гендерлектов (и мужского доминирования) Р.Лакофф; смыкающуюся с ней гипотезу двух культур Д.Таннен; исследования языковой социализации (Дж. Роматовски), подходы, ориентированные на поиск гендерных сходств, в том числе, инкорпорирующие конструктивистские принципы (Д.Камерон, К.Диндиа, Э.Мьюлак, К.Уэст, Д.Циммерман). Следует отметить работы А.В.Кирилиной, развивающей с коллегами в рамках "московской школы лингвистической гендерологии" конструктивистский подход.

Примечательно, что в представленных блоках теоретико-методологических посылок социологических на один больше (социологические, гендерологические, гендерно-языковые моменты против лингвистических и гендерно-языковых). Это неизбежно, поскольку "гендер" или "социальные аспекты пола" – категория социологического анализа, и метафорично, поскольку вопреки, казалось бы, следующему отсюда императиву на более детальную проработку социологической стороны вопроса, на практике, как мы уже неоднократно отмечали, все происходит точно наоборот.

Научная новизна диссертационного исследования проявляется в двух ракурсах: а) с точки зрения вклада автора в разработку проблемы в отечественной социальной науке, а также б) в контексте дискуссий, ведущихся в современной западной гендерологии.

В диссертации предложены критерии а) "социологичности" моделей по-прежнему находящейся – на данном этапе исследований – под угрозой ребиологизации переменной "гендер" и б) концептуальной состоятельности моделей гендера.

На основе этих критериев, становится возможным разграничить тематическое пространство гендерно-языковых исследований на проблемную, непроблемную и не поддающуюся оценке зоны. Дальнейшая категоризация позволяет свести эти единицы к двум категориям, традиционно концептуализируемым как уровни социологического анализа – интеракционный (микро-) и институциональный (макро-). Иными словами, обращение к методологическим (здесь верификационным и фальсификационным) основаниям онтологии гендера позволяет говорить о его двухуровневой модели.

Доказано, что господствующие микросоциологические концептуализации гендера несоциологичны как в методологическом (нерешенность и даже отсутствие самой постановки вопроса о способах установления гендера), так и в глубинно-теоретическом плане (нерешенность или, скорее, неразрешимость проблемы "функциональность vs каузальность" в структурно-функционалистской доктрине, привлекаемой здесь в качестве теоретического фундамента). В создаваемых вокруг такого "гендера" каузальных схемах последний выступает лишней, а не "третьей", как постулируется, переменной. В свете этого оправданным является отказ от институционализированной мистификации в виде "гендера" и возврат к "полу".

В диссертации показана перспективность изучения и свобода от внутренних противоречий институционального пласта гендера – "отражения пола в языке". Здесь возможно формулирование позитивных исследовательских задач, в том числе и на эмпирическом уровне. Например, изучение андроцентричности vs гендерной нейтральности языковой системы через изучение ее подсистем: лексики, фразеологии, паремиологии, фонологии и т.п. Однако следует признать нецелесообразность участия в таких проектах социологов – социологическая компетентность в этом случае не задействуется: исследователь оперирует "образом пола" vs самим полом. И поскольку пол не является здесь конструктом второго порядка (в качестве такового выступает образ/концепт/стереотип), то степень его наивности не имеет значения. Остается лишь языковедческая (не путать с языковой!) компетенция. Соответственно, и слово "гендерный" применительно к таким исследованиям факультативно. С рядом оговорок можно признать интересными для социологов психолингвистические исследования, посвященные влиянию гендерно-связанной системы/подсистем языка на "индивидуальное сознание".

Наконец, была упорядочена аксиоматическая база "непроблемных" подходов к гендеру с последующим развитием (снижением) этих постулатов и размещением их в модели потенциального эмпирического исследования. В свете проведенного таким образом концептуального анализа базовых "конструктивистских" категорий контекста, признака переменной интенсивности, образа Другого, а также введенных для заполнения нередких здесь концептуальных пустот окказиональных категорий выкристаллизовалась проблема условий, при которых каждый из ко-акторов типизирует другого в гендерных терминах и ситуация теряет гендерную нейтральность. Продуктивным здесь оказалось обращение к феноменологической концепции А.Шютца, который дает следующий ответ: типизация есть функция ситуационно обусловленного интереса, цели. Получается замкнутый круг: ситуация определят типизацию, а типизирование определяет ситуацию. На основе этого делается вывод о невозможности создания (одномерной) классификации гендерно окрашенных контекстов взаимодействия, что в аспекте принципа системности ставит под сомнение целесообразность развертывания исследовательских программ в этой области. С учетом теоретико-методологической несостоятельности либо "несоциологичности" остальных подходов мы приходим к познавательному пессимизму (по крайней мере, в отношении эмпирического изучения проблемы "язык и гендер").

На защиту выносятся следующие положения:

1. Языковое изучение гендера, за счет присутствия в теоретическом багаже языкознания соссюровской дихотомии "язык-речь", через проблему атрибутирования речевого перформанса требующей установления индивидуальной гендерной идентичности раскрывает вульгарно-конфляционисткие ориентации устоявшихся гендерологических подходов. Это делает актуальным обращение к социологическому противопоставлению веберовской, и дюркгеймианской традиций ("двух социологий") и социолингвистическому различению стратификационной и ситуационной дифференциации языка и заставляет последовательно различать гендерно-языковые эффекты на уровне социального действия и на уровне структур и социальных фактов.

2. Господствующие микросоциологические концептуализации гендера, построенные на конфляционистском фундаменте глубоко несоциологичны. Социальные аспекты пола здесь входят в модель в качестве лишней переменной (с претензией на статус "третьей" переменной). Подход, несмотря на его распространенность, следует квалифицировать как институционализировавшуюся за счет своей мнимой(!) простоты мистификацию.

3. Термины компетенции не являются достаточным основанием для выделения омнирелевантных признаков индивидуально-интеракционного уровня. Вытекающая из компетентности потенциальность (действия) не может представляться как актуальное действие – последнее обладает, как минимум, процедурным приматом.

4. Следует признать открытым вопрос о границах предметной области "гендер и речь", традиционно решаемый в терминах преференциальности/облигаторности выбора языковой формы. Апелляция к предпочтениям говорящего подразумевает осознанность выбора, которой говорящие лишены. Не смягчает эту формулировку – поскольку также не элиминирует проблему осознанности – и переход к стохастическим терминам тенденции-склонности (tendency) и частотности.

5. Часть попадающих в фокус анализа языковых эффектов не имеет прямого отношения к традиционно выделяемой в рамках институциональных гендерно-языковых штудий проблеме образа полов в языке, но обслуживает бытование этих (в т.ч. языковых) образов, интегрирует их в речевой перформанс. Здесь можно вести речь о языковых механизмах актуализации гендерных стереотипов.

Апробация работы

Основные положения и выводы диссертационного исследования обсуждались на методологических семинарах Московской высшей школы социальных и экономических наук, на заседании Сектора социологии знания Института социологии РАН, озвучивались на семинарах цикла "Фундаментальная и прикладная лингвистическая гендерология. Вопросы методологии и преподавания", проводившихся Лабораторией гендерных исследований Московского государственного лингвистического университета в 2002-03 гг., докладывались на российских и международных научных конференциях "Российское общество накануне XXI столетия" (Иваново, 1999), "Проблемы речевого воздействия" (Москва, 2000), "Будущее молодежи России" (Москва, 2003) и "Гендер: язык, культура, коммуникация" (Москва, 2003). Под руководством соискателя в 2000 году проведено два содержательных эмпирических исследования в предметной области при организационной поддержке кафедры социологии Ивановского государственного энергетического университета. По теме диссертации вышло 6 публикаций в сборниках научных трудов, тезисов выступлений, в научных журналах.

Структура диссертации

Диссертация состоит из введения, трех глав, объединяющих тринадцать параграфов, заключения и библиографии, включающей 211 единиц.

В первой главе проводится концептуальный анализ основных категорий исследования, главным образом, "гендера " и связки "язык-гендер", раскрывается необходимость (и конвенционально выделяемая возможность) рассмотрения их в уровневых терминах. Здесь же осуществляется раскрытие центрального методологического противоречия гендерных исследований речи: того факта, что нижнеуровневый, "воплощенный" гендер по-прежнему мыслится с привлечением биологических описаний. Затем эксплицируются последствия этого для других разделов темы "язык-пол". Посредством селекции проблемного и непроблемного выделяются регионы относительной теоретико-методологической стабильности, а также нестабильные участки темы. В следующих двух главах в аспекте идеи об уровневой организации предметной области подробно описываются, соответственно, первые и вторые; в аспекте проблемности/непроблемности, рассматриваются степень "социологичности", теоретической обоснованности и перспективности социологического изучения тех или иных трактовок гендера в его связи с языком.

Общее сожержание работы

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, характеризуются состояние и степень ее теоретической разработанности, формулируются цель и задачи исследования, отмечаются его новизна и практическое значение.

В первой главе “Гендер, гендер-и-язык: концептуальный анализ” дается обзор основных подходов к концептуализации центральных понятий исследования, делается вывод о том, что и язык, и гендер, и производная от них синтетическая категория мыслятся в рамках соответствующих дисциплин как обладающие уровневой структурой. Содержание первого параграфа “Преодоление биологического редукционизма в социологическом изучении пола: эвристическая ценность категории "гендер"” достаточно традиционно для работ в области социологии пола (гендерологии). Здесь производится "стандартная беглая социологизация пола": повествуется о том, что при обращении к этой проблеме сегодня невозможно игнорировать фактор прочного присутствия в категориальном аппарате социальных наук единицы "гендер" – понятия пола, в его связи с социальными моментами (а, следовательно, несводимости к биологическому).

Начав с этого содержательного утверждения, вводящего "гендер" в фокус анализа, мы сразу же переходим на мета-содержательный (методологический) уровень и задаемся вопросом: почему этот паттерн – способ организации гендерологических текстов вокруг гендера qui vs пол – традиционен? Достаточно ли поставленного во главу угла упоминания о связи (с социальным) и несводимости (к биологическому), чтобы легитимировать присутствие концептуальной единицы в системе социально-научных понятий? Детальному рассмотрению этого и сопутствующих вопросов посвящен второй параграф “Дебиологизаторский проект и проблемы включенности "гендера" в структуру социологического знания”. Здесь, в частности, отмечается, что введение специальной языковой единицы для обозначения социальных аспектов пола послужило не только импульсом, но и основным источником трудностей в социально-научном изучении пола. Очевидно, что если бы мы располагали лишь "полом", было бы сложнее сформулировать вопрос о различиях между полом и социальными аспектами пола. Притом что сам вопрос далеко не лишен смысла и является отголоском более общего вопроса об обоснованности рекрутирования социологических признаков из сферы повседневного, само собой разумеющегося, он все же с гораздо меньшей вероятностью был бы сформулирован, если бы не произошло номинирования (= онтологизации) второго компонента оппозиции. И не породил бы запутанности, которую также можно рассматривать как свидетельство хорошей изученности проблемы.

В диссертации выделяется семь аспектов, в которых оппозиция "пол-гендер" обнаруживает свою некогерентость и, соответственно, инструментальную несостоятельность. Первый круг проблем – это непосредственные проблемы каузальности, которая рассматривается в терминах оппозиции "природное-приобретенное (nature-nurture)". Поскольку установление глубинного фактора для каждого данного аспекта половой/гендерной макропроблемы является проблематичным, исследователи вынуждены оговаривать, что проблематичность исчезает, когда мы имеем дело с действительно сексуально-специфическими признаками, такими как способность к эякуляции или деторождению. Слово "действительно" здесь мало что проясняет. Имея ряд из двух определений: нерефлексивного и рефлексивного, отличающегося компонентом "действительно", можно прогнозировать появление формулировок типа "действительно-действительно" или "архидействительно", что делает явной аналогию с заклинаниями. Второй блок вопросов связан с традиционной в рамках теоретической социологии проблемой "каузальность vs функциональность" в той мере, в какой последняя используются в концептуализации гендера. Третий спорный момент, касающийся отношения "биологическое-социальное", заключается в проблематичности инструментализации "гендера" для решения задач, отличных от тех, которыми было обусловлено его появление на свет (изучение случаев транс- и интерсексуальности). Четвертое, пол оказывается "не столь уж" дихотомической и внутренне устойчивой характеристикой, а социальные моменты – не столь лабильными, что находит свое отражение в практике хирургического исправления транссексуальных состояний (но не наоборот!). Пятым препятствием, на пути тотального разведения пола и гендера является предшествующий гендерному половой социологический дискурс. Господствовавший в дофеминистскую эпоху оптимистичный дескриптивизм, порождал нейтральные термины типа "женская роль", "мужская роль", вступившие в некоторое противоречие с номинациями, построенными вокруг компонента "гендерный". Шестое, квазиидеологическая доминанта на избегание всего, что связано с полом ("до основанья, а затем!...") легко прочитывается как вытеснение, где вытесняемое – центральный и необходимый элемент. Наконец, седьмой момент, биологическое и социальное смешиваются на эмпирическом уровне. К.Уэст и Д.Циммерман дают хорошую иллюстрацию этой проблемы, отмечая тот факт, что "исследователь, работающий методом опросов, определяющий гендер респондента по звуку его голоса по телефону, <…> исходит из предпосылок соответствия личностных черт принадлежности по полу".

Перечисленные трудности показывают, что постановка вопроса в виде "гендер-потому-что-не-пол" оказывается недостаточной. За "бегством от" должен был последовать "дрейф к", который бы придал маргинальной категории прочность и легальность в системе социального знания, а также искомую инструментальность.

Далее рассматривается продуктивность попыток такой социологизации "пола-гендера" путем а) его встраивания в "синонимический" ряд "гендер, раса, класс" и б) аналитического сращивания гендера с безусловно социально-научной категорией власти. В первом случая отмечается, что введение этой триады свидетельствует о неспособности определить "гендер" иначе, чем посредством аналогии с прочно обосновавшимися в социологическом категориальном аппарате единицами; это еще один случай обращения к заклинаниям. В отношении кратологического акцента в концептуализации "гендера" доказывается, что такого рода теоретизирование несет на себе отпечаток ненаучного прошлого гендерных изысканий. Сращивание с "властью" подразумевает инкорпорирование в описание различий между полами мелиористски- (а, значит, не научно-) значимой оценочности "хорошо-плохо". Аналогичным образом (т.е. как недостаточно научную) позволяет квалифицировать гендерную программу и стремление исследователей искать исключительно подтверждения своих гипотез подчас к тому же за счет нарушения узких методических императивов (например, игнорирование проблемы репрезентативности) и прочих – помимо фальсификационизма – фундаментальных научных принципов (например, универсализма в виде апелляции к собственному жизненному опыту).

Тем временем по мере того, как автономность "гендера" конвенционализировалась, все отчетливее вставал вопрос: "каким образом фиксировать социальную vs биологическую(!) сущность в эмпирическом исследовании?". Не предпринимая попыток самостоятельно ответить на этот вопрос, мы, задействовав гипотезу о существовании гендерной языковой личности, перевели его в радикально-диагностический вид верификационной процедуры и применили к массиву уже состоявшихся исследовательских проектов. Этому посвящен третий параграф "Верификационные и фальсификационные основания онтологии гендера". Мыслительный верификационный эксперимент показывает, что для ряда концепций способ – сопровождающей верификацию – фиксации гендера непродуман. Невозможность сформулировать проверяемые предположения указывает на несоответствие этих моделей второму критерию научности – критерию фальсификационизма: лэйбеллинг вместо объяснения.

В четвертом параграфе "Язык и гендер: уровни анализа" отмечается, что область действия данного инструмента оказалась ýже, чем область развернувшихся к настоящему времени гендерно-лингвистических программ. Совокупность выбивающихся исследований оказалось возможным выделить в одну группу и одновременно констатировать существование двух уровней гендера (онтологических и аналитических). Первая группа-уровень – уровень социального действия и взаимодействия; здесь фигурируют акторы-говорящие из плоти и крови, носители интернализованных идентичностей. Вторая группа – уровень институциональных (семиотических) единиц, не прибавляющих в телесности даже в случае своей интернализованности.

Данные моменты становятся заметны, как мы отмечали, благодаря соссюровской дихотомии. Вслед за М.Пешё мы склонны признавать бóльшую, чем принято считать, социологичность этой модели, позволяющей, будучи развернутой до батареи оппозиций, наиболее отчетливо увидеть различие между структурой и действием. Ср. приводимые ЛЭС (ст. "Речь") различения: "речь конкретна и неповторима в противоположность абстрактности и воспроизводимости языка; она актуальна, язык же потенциален; речь материальна, язык включает абстрактные аналоги единиц речи; речь субъективна, являясь видом свободной творческой деятельности, язык … объективен по отношению к говорящим".

Во второй главе "Характер взаимосвязи языка и гендера на уровне интеракции" приводятся трудности концептуализации языка во взаимосвязи с "воплощенным" гендером – индивидуальным абсолютным признаком. В первом параграфе подробно описываются (с приведением иллюстраций из исследовательской практики) господствующие подходы к установлению социологической переменной. Отмечается, что на уровне социальных акторов, и неотчуждаемого от них социального (речевого) действования вопрос "какие существуют рецепты установления гендера говорящего?" актуален и получает несколько ответов:

(1) Гендера нет, в исследовании контролируется пол, контролируется по вторичным (иногда первичным – в биомедицинских исследованиях) половым признакам. Именно полу следует атрибутировать наблюдаемые речевые различия. Этот, биолого-редукционистский, подход квалифицируется в работе как неприменимый (в силу дисциплинарных моментов и проблем, связанных с технической вооруженностью) в социально-научном изучении пола и исключается из дальнейшего рассмотрения.

(2) Гендер есть, он определяется по полу, потому что гендерная идентичность формируется на основе принадлежности индивида к одному из биологических полов и стабилизируется в возрасте 4-5 лет. Для дополнительной уверенности можно провести психометрическое тестирование по методике С.Л. Бем. Применительно к гендерно-языковой проблематике следует говорить о различиях в речевом поведении "всегда женщин" и "всегда мужчин". Феминистская критика называет биологический подход эссенциалистским и предлагает в качестве альтернативы "конструктивистский" подход, где "конструктивистский" – дериват не от "(культурного) конструкта", а от слова "конструирование" (построение гендерной идентичности в процессе социального онтогенеза каждого данного индивида). На самом деле такой подход является "не менее" эссенциалистским, чем тот, в жесточайшей борьбе с которым он родился. Здесь единственным критерием является биологический пол. Соответственно, эссенциалистский гендер – межуровневый кентавр, поскольку необходимо чем-то "разбавлять" биологические критерии отнесения единиц исследования к той или иной категории. Решение находится в социализационных терминах, поэтому обращение к идентичности, всегда в имплицитном виде содержит институциональное теоретизирование. Сторонники этого подхода стремятся дистанцироваться от тех, кто настаивает на биологической природе (возможных) различий, но в силу того, что их концепция базируется на функционалистских схемах, либо замыкающихся на биологию, либо оставляющих вопрос о детерминации повисшим в воздухе, им не удается далеко уйти от своих оппонентов.

(3) Гендер – это ситуативная идентичность, роль, компонент гендерно маркированной ситуации взаимодействия (выделяемой как оппозиция гендерно-нейтральным ситуациям), рекрутируемая из гендерного сектора арсенала "mе" в момент типизации со стороны alter ego и остающаяся стабильной на протяжении всей ситуации взаимодействия. Гендер фиксируется эмпирически, как деланье или перформанс, но не сводится к нему, а предстает как соответствующее ему quality. (Некоторые концепции предполагают постановку вопроса о градациях релевантности, но это, как мы показываем ниже в этой главе, путь к тотальному методологическому пессимизму). Таким образом, задача по установлению гендера сводится к составлению каталога гендерно окрашенных контекстов. Интересно, что результаты некоторых "ранних" исследований, проведенных в эссенциалистской парадигме, действительно показывают речевые эффекты гендера, а не неопределенной сущности, фиксируемой по половым признакам. Так происходит в тех случаях, когда исследователи выходят на релевантные ситуации взаимодействия.

Необоснованная претензия последователей социализационного подхода на использование применительно к нему термина "конструктивистский", находящаяся в противоречии с его "сущностной эссенциалистичностью", позволяет концептуализировать его как "конструктивистский эссенциализм", где сама оксюморонность формулировки свидетельствует о концептуальной неполноценности этой теоретической платформы. По аналогии и одновременно контрасту с этим, контекстуалистская концепция гендера, в центре которой действительно находится конструирование эмерджентных социологичных образований, может быть обозначена как "конструктивистский конструктивизм".

Отметим также, что в свете такой классификации подходов следует признать несостоятельность претензий так называемой "концепции гендерных сходств" на самостоятельное место в арсенале гендерологических концепций. В зависимости от интерпретации идеи сходства в том или ином исследовании, она предстает либо как перманентное (часто физиологическое) сходство либо как иллюстрация нерелевантности гендерного статуса для тех или иных социальных контекстов (мужчины и женщины превращаются здесь в просто людей, инженеров, детей, пассажиров, свидетелей и т.п.). Совсем малосодержательной видится разрабатываемое в рамках этого подхода требование о необходимости изучать гендер в связке с другими социологическими (часто демографическими) признаками, такими как социальное положение, род занятий, возраст и т.п. Аналитическое вычленение гендера из клубка взаимосвязанных переменных есть не более чем следование правилам конструирования идеальных типов.

Далее в диссертации приводится описание двух видов диагностического несоответствия "пол-гендер" – контекстуального и перманентного. В первом случае мы имеем дело с возможностью ошибки идентификации вследствие ролевой множественности идентичности данного испытуемого ("тонкий" конструктивистский тезис), во втором – ошибка обладает большей наглядностью и признается даже эссенциалистски ориентированными исследователями. Она возникает вследствие несовпадения набора возможных полов с набором предлагаемых обществом гендерных дисплеев. В обоих случаях констатируется неудовлетворительность практикуемой методологии.

В следующем параграфе "Контекстуализм как императив микроуровневого исследования" излагается предписываемый доминантными социологическими конвенциями способ преодоления этого противоречия. Попутно подвергается критическому анализу легкость, с которой мы соглашаемся с тем, что "эссенциализм" – синоним старого, отжившего, бесперспективного, а "конструктивизм" – всего правильного и прогрессивного. На выходе мы еще раз отмечаем, что блок социализационных подходов выступает институционализированной мистификацией, но в свете его широчайшей распространенности мы оставляем его в фокусе анализа и ниже подробно приводим эссенциалистские "гендерно"-языковые модели.

Третий и четвертый параграфы посвящены проблемам изучения гендерной речи в рамках эссенциалистской и конструктивистской платформ соответственно. В третьем параграфе отмечается, что внеконтекстуальность гендера, его – на методологическом и глубинно-теоретическом уровне – сращение с половыми биологическими характеристиками индивида легитимирует постановку вопроса о построении аналитических конструкций типа "женский язык всегда…". Иными словами, речь идет о языке крупных социальных общностей. В социолингвистике такая постановка вопроса квалифицируется как макросоциолингвистическая: взаимодействие социальных и языковых страт. Территориальная стратификация конституирует проблему диалектов, национальная – проблему билингвизма, профессиональная – проблему профессиональных жаргонов или "технолектов", постулирование онтологической гендерной стратификации поднимает вопрос о существовании гендерлектов. На первый взгляд, это означает необходимость отнесения наблюдаемых здесь явлений к социетальному vs индивидуально-интеракционному уровню анализа. Однако мы настаиваем на том, что эта макросоциолингвистическая проблематика микросоциологична.

Заслуживает внимания эссенциалистское решение негласно признаваемой здесь проблемы контекстов. Очевидно, что компонент "всегда" в формуле "язык мужчин/женщин всегда…" оказывается разрушен имплицируемой идеей контекстуальности множественностью (причем, практически бесконечной) условий в которых утверждение взаимосвязи обретает/теряет истинность. Однако одно-два условия концепция омнирелевантности выдержит. Поэтому одна из ключевых и первостепенных исследовательских задач здесь состоит в том, чтобы понизить размерность социального пространства, выразить все возможное разнообразие контекстов одной емкой формулой. Поскольку переменная "гендерные статусы коммуникантов" полагается предельно прозрачной, ее область значений известной (признание диалогической природы коммуникации требует, правда, учета гендерного статуса слушающего), проблему представляет только параметризация переменной "язык". И здесь из множества свойств языка наиболее релевантным оказывается его антропоцентричность; отсюда, интерес к топике, предмету коммуникации.

Хотя, массив антропных концептов хаотичен и образует лишь некое подобие одномерного континуума, все же возможна постановка вопроса в терминах дистанцированности типизированных в повседневности объектов от центра – человека. Таким образом, получается, что мужское и женское (человеческое) – располагается в непосредственной близости от образа человека, а удаленные объекты, например, подшипник или синхрофазотрон бесчеловечны, и потому лишены пола. В рамках антропной области языкового семантического пространства видится достаточным выделение двух субобластей. В первую входят концепты человека и неотчуждаемых состояний человека, включая социологические, психологические, биологические и прочие компоненты личности. Вторая субобласть состоит из окружающих человека объектов: виды деятельности человека, его артефакты, симбионты, общество в целом, непосредственная природная окружающая среда и т.п. В качестве третьей субобласти, размещенной на шкале антропоцентричности можно выделить область удаленных от диморфного человека реалий. Здесь не отражается образ человека, а потому здесь нет мужественности и женственности. Очевидно, что в рамках гендерно-языковых программ включать эту область в модель в качестве активного компонента не имеет смысла. Таким образом, исследовать женский и мужской "язык всегда" следует в рамках некоей матрицы, отражающей гендерные статусы коммуникантов и "человечность" топики.

В то же время эта гипотеза в ряде случаев не подтверждается. Например, на приеме у гинеколога, в высшей степени антропоцентричный материал – женское тело – вызывает одинаковую вербальную реакцию как женщины-, так и мужчины-врача. Более убедительной здесь оказывается идея о выключенности гендера в ряде социальных контекстов. Акцентируя этот аргумент наряду с примерами неприкрытого и "прикрытого" лэйбеллинга на социолингвистическом материале, мы переходим к критическому рассмотрению конструктивистской гендерно-языковой программы.

Здесь, частности, отмечается плодотворность обращения к социолингвистической концепции регистра М.Халлидея и концепции условий порождения дискурса М.Пешё, направленных на поиск и систематизацию инвариантов ("глубинных структур") сверхфразового уровня. В обеих концепциях инвариант мыслится в позиционно-семантических терминах: основной смысл сообщению придают не языковые единицы, а контекст, в котором оно звучит. Итак, мы имеем два вида и два пласта переменных: социологические идентификационно-позиционные сущности и лингвистические перформативные. Гендер в речи, таким образом, есть ситуативная социальная идентичность, эмпирически регистрируемая как деланье, перформанс (зд. говорение и текст как его результат). Этот речевой перформанс per se необходимо далее расчленить на перформанс как индикатор quality и перформанс как перформанс – то, вариативность чего на основе quality предстоит изучить. (На первом этапе задача социологична по своему содержанию, но в силу речевой природы перформанса лингвистична по форме. На втором этапе мы имеем дело с сугубо лингвистическими моментами). В результате мы оказываемся перед необходимостью привлечения обыденных схем для создания научных описаний ситуаций. Эта проблема тесно смыкается с предшествующей ей в процедурном аспекте проблемой – где и как искать гендерно-связанные ситуации?

Такого рода вопросы наряду с чисто социологическими аргументами обусловливают необходимость обращения к собственно институциональным регуляторам перформативных единиц. Этим моментам – в аспекте проблем их изучения – посвящена третья глава “Социетальный уровень проблемы "язык и гендер"”.

Первый параграф "Гендер как институт: теоретические рамки исследовательской программы" начинается c анализа – в свете определения института – набора номинаций, претендующих на обозначение институциональных сущностей, закрепившегося в гендерных и гендерно-языковых исследованиях. "Институт … – понятие, используемое в большинстве социологических теорий для обозначения устойчивого комплекса формальных и неформальных правил, принципов, норм, установок, регулирующих различные сферы человеческой деятельности и организующих их в систему ролей и статусов" 11. Отмечается, что, задавшись целью продолжить этот список, мы увидим, что в него органично вписывается транслитерация семантического форманта "установки" – "аттитюд", а также целый веер понятий, как то: "ценности", "представления", верования", "категории", "образы", "стандарты", "формы знания", "конструкты", "типизации", "(идеальные) типы", "стереотипы", "архетипы", "символы", "концепты", "шаблоны", "образцы", "прескрипции", "культрологически насыщенные фреймы", предложенный лингвистами по аналогии с языковым "культурный код" и даже паранаучное "имидж". Подчиняясь стилистическим требованиям, указанные единицы отказываются встречаться более одного раза в одном предложении в неизмененном виде. Кроме того, их принадлежность к социально-гуманитарному дискурсу не позволяет им – большей частью нейтральным общеязыковым единицам – бытовать отдельно от соответствующих маркеров типа "социальный, культурный, социокультурный, институциональный" и т.п. Наш тезис состоит в том, что в неизбежно "снижающем" конкретно-социологическом теоретизировании, каковым выступают исследования гендера и тем более гендера в языке, детальное различение между приведенными терминами факультативно. Все это означает идею, эйдос пола – идеальное отражение и прототип, в соответствии с которым существуют эмпирические объекты. Социологический "сциентифицирующий" выход из платонических рассуждений заключатся в признании несуществующим в интерсубъективной объективности того, что не интернализовано.

Как возможно (= практикуется) и как следует изучать институциональный план гендерно-языковых феноменов в свете ориентации на преодоление конфляционизма? Если не брать такую сугубо микроуровневую (но широко практикуемую) постановку вопроса как изучение каждой из составляющих гендер ролей – на основе наблюдения их актуализаций в повседневности – и построение сводного описания, то остается два варианта. Во-первых, видится возможным изучение объективированных гендерных типизаций. Во-вторых, мы можем спросить о правилах и образах-ориентирах у "игроков". Правомерно будет рассчитывать, что хотя социальные деятели не отдают себе отчета в том, что действуют по правилам, правила эти они все же знают. При этом следует помнить, что нас интересуют только идеальные сущности. Переход к "сексуально-мясным" аспектам экзистенциальности респондентов означает совершенно иную цель исследования – изучение мифической омнирелевантной гендерной идентичности. Это уже не макросоциологическое институциональное, но микросоциологическое индивидуалистское исследование.

Типизирующим медиумом par excellence, посредством которого передается социальное знание, являются "словарь и синтаксис повседневного языка" (А. Шютц). Однако прежде, чем переходить к собственно языковым половым кодам, мы уделяем специальное внимание проблемам изучения образов полов, зашитых в неязыковых знаках (§ 2 "Неязыковые половые коды"). Здесь отмечаются попытки квалифицировать систему(?) визуальных образов как язык, в связи с чем выделяется проблема дискретизации континуального визуального изображения. В случае с действительно языковыми знаками, например знаками естественного языка, наблюдается известный параллелизм-дуализм-симметрия между идеальной и материальной сторонами знака, несколько теряющий, правда, в стройности в свете явлений полисемии (а также омонимии) и синонимии. Взятое же в качестве предельного случая, фотоизображение, например, демонстрирует практически полное тождество с тем, что мы могли бы наблюдать собственными глазами, того, что очевидно. Состоит ли окружающий мир из знаков? Или же это сущности, обозначающие сами себя? Тот факт, что на основе ментальных операций над отражениями объектов можно прийти к знанию, напрямую из этих объектов не извлекаемому, еще не дает нам повода называть эти объекты или их констелляции знаками. Но гораздо более серьезные концептуальные трудности высвечивает неокантианский номиналистический тезис об отсутствии имманентного членения внешнего мира независимо от конститутивных схем сознания. Сплошной и синкретичный материальный мир дробится на единичные сущности, могущие послужить материальной основой знака, только в присутствии носителя сознания, в котором для каждой единичной вещи существуют прототипы. Переход к терминам адресата вступает в противоречие со стремлением последовательно различать телесные и институциональные пласты гендера. Эти трудности преодолеваются посредством критического экскурса в исследовательские практики дискретизации, практики выделения "очевидного".

Далее в этом параграфе повествуется о сегрегационных структурах и половых артефактах (в терминах Г.Е. Крейдлина – "системологических невербальных знаках") как о важном источнике информации об институте гендера, включая такой его (института) сегмент как "говорение полов".

Третий параграф "Образы полов в системе языка" содержит описание достаточно традиционной – одноименной – области исследований. Здесь, в первую очередь, артикулируется эта традиционность, затем вводятся основные понятия и концепции, в частности, "языковая картина мира", "гипотеза лингвистической относительности", "языковые асимметрии", "андроцентризм" констатируется их сходство с элементами социологического институционального проекта (на примере "феноменологической социологии"). Хотя, – отмечается, – в методическом плане для лингвистических штудий в большей мере признается необходимость обращения к сравнительно-языковедческим данным: "Для понимания [неабсолютности концептуализации. – Р.Б.] сравнительные данные лингвистики являются условием sine qua non" (Э.Сепир). Далее в параграфе дается обзор современных исследований гендерных типизаций в различных подсистемах языковой системы: лексике, фразеологии, паремиологии, морфологии, фонетике.

Исследователи гендерных аспектов языка иногда выходят на языковые явления, чья связь с гендером опосредована существованием описываемых выше типизаций. Это вполне самостоятельные и нейтральные участки языковой системы, попавшие в фокус внимания научного сообщества только благодаря своей соположенности – каузальной или функциональной – с тем или иным гендерным стереотипом или всей их совокупностью. Следует предположить, подобные языковые эпифеномены гендера должны оставаться в инвентаре "гендерно-языковых" зависимостей до тех пор, пока остается значимым конкретный гендерный стереотип, который побудил обратить на них внимание.

В следующем параграфе "Институциональный гендерный дискурс" приводится критическое прочтение концепции, согласно которой язык пола при занятии определенной ("половой") позиции внутри "общественной формации" напрямую в виде текстов (vs в "прессованном" виде, как элемент гендерной идентичности) входит речь индивидов.

Пятый, последний, параграф третьей главы "Интернализованные гендерные типизации как предмет институционального изучения взаимосвязи языка и пола" посвящен проблемам извлечения (="насильственной объективации") интернализованных гендерных образов и образцов. Здесь, в частности, отмечается многомерность ментальных структур, что предъявляет повышенные требования к исследовательскому инструменту. Наивное решение проблемы изменения размерности данных приводит к многочисленным артефактам. Именно поэтому более надежным методом является изучение объективированных vs объективируемых типизаций.

В то же время следует признать примат интернализованной формы существования стереотипов над объективированными в исследованиях современности. В методологическом плане это означает необходимость обращения к индивидуальному-коллективному сознанию для "проверки" данных, полученных на объективированном материале. Это, в свою очередь, высвечивает необходимость разработки правил соответствия по типу "что в языке/публичном дискурсе/сегрегационных структурах/визуализациях Х, то в ментальном пространстве – Y", где X и Y – не содержательные, но формально-позиционные единицы. В настоящий момент эта область совершенно не разработана, что приводит к господству исследовательского (наивного?) волюнтаризма.

В заключении подводятся итоги проделанной работы, еще раз в сжатом и концентрированном виде приводятся утверждения собственно взаимосвязи, чье присутствие в тексте не всегда было эксплицитным. (Связь, будучи реляционной сущностью, выражается исключительно через сущности онтологические. Ее описания в таких условиях неизбежно оказываются разбросаны по тексту и "утоплены" в описаниях абсолютных переменных). Аналогичным образом – в линейной последовательности – излагаются переведенные в вид методологических ограничительных императивов проблемные моменты в концептуализации "языка-и-гендера", обозначаются перспективы социологической работы в этой области.

Основные положения и выводы диссертации изложены в следующих публикациях автора:

Об омнирелевантности и переменной интенсивности // Гендер: язык, культура, коммуникация. Доклады междунар. науч. конференции. Москва 27-28 ноября 2003 г. М., 2004. (0,5 п.л.).

Конструктивистский конструктивизм в гендерологии: аксиомы // Гендер: язык, культура, коммуникация. Материалы междунар. науч. конференции. Москва 27-28 ноября 2003 г. М.: МГЛУ, 2003. С. 25-26. (0,1 п.л.).

Женская возрастная ненормативность // Будущее молодежи России: тез. докл. междунар. науч.-практ. конф., Москва, 23-24 мая 2003 г. М.: Институт социологии РАН, 2003. С. 5-6. (0,1 п.л.).

Курение полов: гендерные паттерны курения // Вестник ИГЭУ. 2002. Вып. 2. С. 62-67. (0,5 п.л.).

Гендерные детерминанты речевого поведения // Проблемы речевого воздействия: Сб. науч. тр. М., 2000. С. 122-124. (0,1 п.л.).

Антропоцентричность языка и гендерная речевая вариативность // Российское общество накануне XXI столетия: тез. докл. всеросс. науч.-практ. конф., Иваново, 17-18 декабря 1999 г. Иваново: Юнона, 1999. С. 117-118. (0,1 п.л.).

Ссылки

1 Dindia K., Allen M. Sex differences in self-disclosure: A meta-analysis // Psychological bulletin. 1992. Vol. 112.

2 Canary D., Hause I. Is there any reason to research sex differences in communication? // Communication quarterly. 1993. Vol. 41.

3 Барчунова Т.В. "Эгоистичный гендер", или воспроизводство гендерной асимметрии в гендерных исследованиях // Общественные науки и современность. 2002. №5. С.185.

4 Language, gender, and sex in comparative perspective / Ed. by S.U. Philips, et al. 1987.

5 Coates J. Women, men and language: a sociolinguistic account of gender differences in language. London: Longman, 1993; Talbot M. Language and gender: An introduction. Cambridge: Polity Press, 1999; Goddard A., Patterson L.M. Language and gender. London: Routledge, 2000; Christie C. Gender and language. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2001; Weatherall A. Gender, language and discourse, New York: Routledge, 2002.

6 Coates J. Language and gender: A Reader / Ed. by J.Coates, Oxford: Blackwell Publishers, 1997; The handbook of language and gender / Ed. by J.Holmes, M.Meyerhoff, Oxford: Blackwell Publishers, 2003.

7 Rethinking language and gender research: Theory and practice / Ed. by V.L. Bergvall, et al. London: Longman, 1996; Reinventing identities: The gendered self in discourse // Language and gender studies (Paper). No. 1. / Ed. by M. Bucholtz, et al. Oxford: Oxford University Press, 1999; Sex differences and similarities in communication: Critical essays and empirical investigations of sex and gender in interaction / Ed. by D. Canary, K. Dindia. Mahwah: Erlbaum, 1998.

8 Jones Ch.M. Shifting sands: Women, men, and communication // Journal of communication. 1999. Vol. 49. No. 1. P.148-155.

9 Например, доклад М.Е.Федотовой "Гендерный аспект наименований лиц по профессии в современном немецком языке".

10  Например, доклад Г.Е.Крейдлина "Мужчины и женщины в невербальной коммуникации: культурно-универсальные и культурно-специфичные особенности невербального коммуникативного поведения".

11 Радаев В.В., Шкаратан О.И. Социальная стратификация: Учеб. пособие. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 21