На правах рукописи

 

Ладов Всеволод Адольфович

 

ПРОБЛЕМА ТЕМАТИЗАЦИИ СМЫСЛА В КОНТЕКСТЕ МЕТОДОВ ФЕНОМЕНОЛОГИИ И АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ ЯЗЫКА

 

09.00.01 - онтология и теория познания

 

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук

 

Томск - 2001

 

Работа выполнена на кафедре истории философии и логики философского факультета Томского государственного университета

 

Научный руководитель - кандидат философских наук, доцент Суровцев В. А.

 

Официальные оппоненты -

доктор философских наук, профессор Корниенко А. В.

кандидат философских наук, доцент Савин А. Э.

 

Ведущая организация - Томский государственный архитектурно-строительный университет

 

Защита диссертации состоится 28 сентября 2001 г. в 10.00 на заседании диссертационного совета Д. 063.53.06 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора философских наук в Томском государственном университете

 

Адрес: 634050, Томск, пр. Ленина 36, 3-й учебный корпус, ауд. 2.

 

С диссертацией можно ознакомится в Научной библиотеке Томского государственного университета

 

Автореферат разослан «___»______________2001 г.

 

Ученый секретарь совета Д. 063.53.06,

кандидат философских наук, доцент _______________ Мазаева О. Г.

 

Общая характеристика работы

 

Актуальность исследования

Проблема исследования может быть сформулирована следующим образом: каким должен быть способ тематизации1 смысла, позволяющий репрезентировать все существенные признаки, характеризующие этот специфический элемент познания? Данная проблема представляет собой одну из классических тем теории познания. Как только посредством Декарта и Канта на континенте и благодаря Локку и Юму в Англии философия приобрела критический характер, ориентированный на эпистемологическую проблематику, как только исследователь освободился от наивного повествования о самостоятельно существующем мире, как только возник вопрос о том как мы познаем этот самосущий мир, как он дан в наших структурах познания, тотчас возникла проблема выявления и описания того специфического элемента, который репрезентирует мир в субъективности. Этот репрезентативный элемент и получил, правда, уже в XX веке имя «смысл». Актуальность данной проблемы сегодня вытекает из наличия в современной философии двух противоположных позиций в отношении тематизации смысла. Феноменология, опирающаяся на интенциональный анализ, тематизирует смысл через сознание. Аналитическая философия, опирающаяся на лингвистический анализ, тематизирует смысл через язык. Какие достоинства, какие недостатки демонстрируют каждый из указанных методов тематизации? Какие существенные характеристики смысла удается зафиксировать, какие, напротив, остаются без надлежащего внимания? Возможно ли на основе рассматриваемых методов сформулировать новый способ тематизации, лишенный зафиксированных ранее недостатков? Такие вопросы ставит перед собой компаративное исследование, представленное в данной работе. Необходимость постановки таких вопросов становится тем отчетливее, чем все более странным кажется то обстоятельство, что, оказавшись, бесспорно, одними из ведущих направлений западной мысли в XX веке, аналитическая философия и феноменология практически полностью отказались от проекта «наведения мостов» между своими исследованиями, или даже более радикально, сама мысль о таком проекте чаще всего просто не возникала. По отношению к огромному массиву публикаций по собственной проблематике (это касается и феноменологов, и философов-аналитиков) количество работ, написанных в компаративном жанре, ничтожно мало. Чтобы как-то обосновать такое «подчеркнутое» невнимание данных традиций друг к другу, историки и систематики философии XX века говорили о культурно-исторических, лингвистических, историко-философских и даже психологических подоплеках различий в исследованиях обсуждаемых философов. Данная работа нацелена в том числе и на то, чтобы восполнить этот существенный, на наш взгляд, пробел в общем течении западной мысли XX века. По мере продвижения нашего исследования мы все более укреплялись в вполне оптимистичной мысли о том, что значительная часть традиции аналитической философии имеет все основания для корреляции своих исследований с феноменологией. Думается, что тот компаративный жанр исследования, который будет продемонстрирован в данной работе, позволит яснее представить себе место каждой из обсуждаемых традиций в философии XX века и, что, может быть, наиболее важно, позволит сделать определенные прогнозы развития для XXI века, как, в частности, относительно аналитической философии и феноменологии, так и относительно эпистемологической проблематики западной традиции философии в целом.

 

Степень теоретической разработанности темы исследования

Обсуждение эпистемологических проблем (в частности проблемы смысла) в режиме диалога традиций аналитической философии и феноменологии, как уже было сказано, оказалось в значительной степени «белым пятном» в общем потоке развития западной философии XX века. Однако же, несколько крупных мыслителей, в основном, кстати, со стороны традиции аналитической философии, которые обратились к данной теме, назвать конечно же можно. Во-первых, это ученик У. Куайна, норвежский философ-аналитик Д. Фоллесдаль, который, пожалуй, первым обратил внимание философской общественности на очень «интригующие» корреляции в исследованиях основателей обсуждаемых традиций - Э. Гуссерля и Г. Фреге.1 После этого, примерно к середине семидесятых годов XX столетия, эпистемологическим проблемам, обсуждаемым в режиме взаимоотношения традиций аналитической философии и феноменологии, были посвящены монографии Г. Кюнга и С. А. Ван Пирсена, статьи Р. Соломона, Д. Геймса, П. Рикера, Д. Иде, С. Тейлора, А. Айера, Г.

Райла, Л. Хаапаранты, Ф. Петти. По инициативе англоязычных аналитиков, «сочувствующих» темам феноменологии, проводились конференции, на которых, среди прочих, с докладами выступали современные гранды аналитической традиции, такие как: М.

 

 

Даммит и, пожалуй, самый известный адепт аналитической философии на «сугубо феноменологической (т. е. немецкой) земле» - Э. Тугендхат.

Примерно к концу восьмидесятых годов ярко обозначилось достаточно масштабное проникновение аналитической философии на европейский континент (создание обществ, журналов, проведение конференций по аналитической философии в Европе), которое вновь «подогрело» интерес к обсуждаемой теме: исследования Д. Моханти, С. А. Эриксона, Р. Трагессера и , в первую очередь, К.-О. Апеля, бесспорно, оказали здесь свое значительное воздействие.

И в наши дни, уже на рубеже XX-XXI столетий, о необходимости и значимости подобных компаративных эпистемологических исследований продолжает говорить ряд авторитетных мыслителей. Это и ныне активно работающий, теперь уже в США, Д. Фоллесдаль, Д.Смит, К. Бейер, Р. Макинтайр. Профессор Шеффилдского университета в Англии Д. Белл в 1996 г. осуществил проект создания журнала, ориентированного как раз на компаративную проблематику исследований обсуждаемых здесь традиций.

И все же, повторимся снова, по сравнению с объемами работ феноменологов и аналитиков по собственной проблематике, количество интеграционных исследований очень мало и оставляет желать гораздо большего. Не случаен в этой связи и тот факт, что на фоне достаточно динамичного и продуктивного освоения чисто феноменологических и аналитических текстов в русскоязычной философской среде в последнее десятилетие, обсуждаемой в данной работе теме на русском языке было уделено крайне незначительное внимание. Автору данной работы известно только три статьи на русском языке, напрямую обратившихся к данной проблематике.1

 

Цель и задачи исследования

Цель исследования заключается в следующем: проводя последовательную интеграцию методов феноменологии и аналитической философии языка, попытаться зафиксировать тот способ тематизации смысла, который репрезентирует все выявленные существенные признаки, характеризующие данный элемент познания.

Достижение поставленной цели предполагает решение следующих задач:

Выявить общую трансцендентальную ориентацию феноменологического и аналитико-лингвистического методов исследований. Зафиксировать в качестве трансцендентальных структуры сознания и языка соответственно.
На примере сравнения интенционального анализа Э. Гуссерля и семантического анализа Г. Фреге зафиксировать единый «предметный полюс» данных исследований - смысл как специфический «медиальный» элемент познавательного процесса.
Раскрыть существенные признаки, характеризующие смысл у Э. Гуссерля; раскрыть существенные признаки, характеризующие смысл у Г. Фреге. Зафиксировать сходства и различия в существенных признаках смысла в исследованиях обсуждаемых авторов.
Обнаружить подобие фрегеанского семантического проекта в исследованиях более поздних представителей аналитической философии.
Зафиксировать методологический плюрализм в тематизации смысла в феноменологии и аналитической философии языка. Установить зависимость интерпретаций существенных признаков, характеризующих смысл от методологического плюрализма исследований.
Установить приоритетные моменты каждого методологического подхода и дать окончательную формулировку существенных признаков, характеризующих смысл.
Интегрируя методы феноменологии и аналитической философии языка, разработать новый способ тематизации смысла, репрезентирующий все существенные признаки, характеризующие данный элемент познания.

 

Методологическая основа исследования

В соответствии с перечнем сформулированных задач, в работе используются методы:

1. Контекстуальная интерпретация. Этот метод позволяет решить комплекс задач по экспликации основных тезисов традиций аналитической философии и феноменологии, касающихся обсуждаемой в работе проблемы.

 

2. Компаративный анализ. Этот метод направлен на достижение цели исследования, т. е. на фиксацию в режиме диалога рассматриваемых традиций существенных признаков, характеризующих специфический элемент познавательного процесса - смысл и на определение того способа тематизации смысла, который позволяет репрезентировать все выявленные признаки.

 

Научная новизна исследования и положения выносимые на защиту

Научная новизна исследования заключается в разработке проекта нового способа тематизации смысла, основанного на интеграции методов феноменологии и аналитической философии языка.

На защиту выносятся следующие положения:

Продуктивный диалог традиций аналитической философии и феноменологии возможен, так как в данном случае фиксируется наличие формальных условий диалога: а) предметное единство; б) методологический плюрализм.
Результаты интеграционного исследования обсуждаемых традиций показывают, что смыслу, как специфическому элементу познавательного процесса, в качестве существенных, должны быть приписаны следующие признаки: а) идеальность; б) трансцендентальность; в) внесубъективность-в-субъективном; г) лингвистичность.
Адекватная репрезентация всех существенных признаков смысла осуществляется посредством особого способа его тематизации, основанного на интеграции методов феноменологии и аналитической философии языка.

 

Теоретическая и практическая значимость исследования

Диссертация вносит вклад в прояснение структур, динамики и результатов эпистемологических исследований в философии XX века, а также способствует прогнозированию развития эпистемологии в дальнейшем.

На основании материалов диссертации могут быть разработаны как историко-философские («Соотношение тем и методов аналитической философии и феноменологии») так и проблемные курсы («Проблема смысла в философии XX века»; «Язык и сознание: основные парадигмы исследования в философии XX века»).

 

Апробация работы

Основные положения диссертации обсуждались на заседаниях кафедры истории философии и логики философского факультета ТГУ, на заседаниях аспирантского семинара ФсФ ТГУ, на заседаниях Вольного гуманитарного семинара г. Томска. По теме работы были сделаны доклады на международной научной конференции «Третьи Шпетовские чтения» (Томск, 1999 г.), на всероссийской научной конференции «Фундаментальные стратегии социогуманитарного знания в контексте развития современной науки и философии» (Томск, 1999 г.), на межвузовской научной конференции «Современные проблемы молодежи, науки и образования» (Томск, 2000 г.), на четвертой сессии всероссийского научного семинара «Методология науки» (Томск, 2000 г.) и на пятой региональной конференции студентов, аспирантов и молодых ученых «III Сибирская школа молодого ученого» (Томск, 2000 г.).

 

Структура диссертации

Диссертация состоит из введения, двух глав (шести параграфов), заключения и списка литературы.

 

 

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность исследования, характеризуется степень теоретической разработанности темы, формулируются цель, задачи и методы исследования, указывается научная новизна, а также теоретическая и практическая значимость полученных автором результатов.

Первая глава «Фиксация условий возможности диалога традиций аналитической философии и феноменологии» посвящена выяснению возможности продуктивного диалога обсуждаемых в работе философских традиций. Прежде всего устанавливаются формальные условия продуктивности диалога. Они таковы:

Общий предмет обсуждения. Диалог имеет смысл только при наличии данного обстоятельства. В противном случае каждая сторона заявляет только о своих, недоступных другой, интересах, и говорить становится попросту не о чем.
Вместе с тем, диалог не имел бы продуктивности и в том случае, если бы мнения сторон полностью совпадали. Представляется, что наряду с предметным единством должно иметь место различие в способах тематизации, подходах к исследованию данного предмета, то есть в том, что в общем смысле можно было бы назвать методами исследования. Именно в этом случае можно будет говорить о продуктивной коммуникации: диалог приобретает дискуссионный характер, каждая из сторон выдвигает критические аргументы по отношению друг к другу, что позволяет наиболее рельефно представить характерные достоинства и недостатки каждого методологического подхода к единому предмету исследования. Структура и дальнейшее изложение материала в первой главе диссертации представлены в соответствии с вышеизложенными формальными условиями.

Первый параграф «Предметное единство традиций в широком аспекте: трансцендентальная ориентация исcледований» нацелен на выявление предметного единства обсуждаемых традиций в общем виде. Утверждается, что данные традиции имеют общую трансцендентальную ориентацию исследований. Феноменология Гуссерля, положив в основу декартовское требование беспредпосылочности познания, делает предметом своего исследования не собственно сущий, объективный мир, а имманентную данность этого мира в определенной, фиксирующей эту данность, структуре - в сознании. Подобную критическую направленность приобретают и исследования, проводимые в области проблем аналитической философии, после провозглашения в рамках данной традиции так называемого «лингвистического поворота». Философ-аналитик, также как и феноменолог, не интересуется наивно-объективным миром, он делает предметом своего исследования опять же некоторую имманентную данность этого мира в определенной «отражающей» структуре - в языке. «О чем мы думаем, что мы имеем в виду, когда воспринимаем мир?» - задает вопрос феноменолог. «О чем мы думаем, что мы имеем в виду, когда говорим о мире?» - спрашивает философ-аналитик. В итоге, на уровне общего рассмотрения здесь фиксируется предметное единство обсуждаемых традиций - это имманентная данность мира внутри трансцендентальных структур.

Второй параграф «Предметное единство традиций в узком аспекте: смысл как специфический `медиальный' элемент познания» дает ответ на вопрос: что конкретно в обеих традициях можно понимать под выражением «имманентная данность»? Здесь исследование сосредоточено на более скрупулезных корреляциях, которые позволяют отчетливее сформулировать предметное единство традиций. Самая тесная предметная корреляция обнаруживается в исследованиях основателей обсуждаемых философских направлений: Э. Гуссерля и Г. Фреге. Как в гуссерлевском интенциональном анализе, так и в семантическом анализе Фреге мы сталкиваемся с определенными трехчленными эпистемологическими конструкциями. У Гуссерля имеет место следующая конструкция: интенциональный акт - идеальное мыслительное содержание (сущность [Wesen], смысл Sinn] - интендированный предмет; у Фреге: определенный знаковый комплекс - смысл [Sinn] знаков - значение [Bedeutung] знаков. Интендированный предмет и значение знаков - это вещи трансцендентного мира. Оба исследователя концентрируют внимание не на них, а на тех медиальных элементах в своих конструкциях, которые фиксируют мир в качестве имманентной данности (для Гуссерля - в сознании, для Фреге - в языке). Предметом исследования становится идеальный элемент конструкций - смысл. И Гуссерль, и Фреге наделяют смыслы очень схожими характеристиками. Главными из них можно считать следующие: 1) идеальность (смыслы сходны с платоновскими «эйдосами», как противостоящие реальному пространственно-временному миру); 2) внесубъективность (смыслы отличны в своей самотождественности от какой бы то ни было ментальной активности психического субъекта); 3) трансцендентальность (имманентная данность смысла индифферентна по отношению к решению вопроса о самостоятельном существовании или несуществовании мыслимых предметов). Далее проводится более тщательная экспликация указанных характеристик.

Поскольку именно Фреге приписываются полномочия основателя аналитической традиции в философии и поскольку тема смысла, как коррелят гуссерлевского интереса, вошла в поле исследования Фреге благодаря особой трехчленной семантике, разработанной этим мыслителем, постольку, нацеливаясь на дальнейшее выяснение возможности диалога между традициями аналитической философии и феноменологии, было бы вполне логичным осуществить поиск коррелятов фрегевской трехчленной семантики в дальнейшем развитии аналитической традиции. При этом становится понятным то обстоятельство, что возможность предметного соотнесения исследований того или иного философа-аналитика с феноменологией будет зависеть от того, в какой степени этот философ разделяет «фрегеанский стиль» аналитико- лингвистического исследования - особую трехчленную семантику. Относительно последнего пункта фиксируется своеобразный «раскол» в аналитической традиции: кто-то принял «фргеанский стиль», кто-то придумал свой собственный, отрицающий Фреге. В связи с этим в разговор о возможном диалоге традиций вносится существенное уточнение: речь должна идти о выяснении возможности диалога гуссерлевской феноменологии только с определенной частью аналитической традиции, разделяющей именно фрегевскую интерпретацию семантики. Однако для создания более полного представления об аналитической традиции в отношении темы настоящего исследования представлялось разумным обсудить и наиболее известные «антифрегеанские» направления. В итоге, дальнейшее содержание второго параграфа представляет собой экспозицию различных взглядов, как приемлемых для положительного решения вопроса о возможности диалога традиций, так и неприемлемых.

В качестве одного из самых влиятельных «антифрегеанских» направлений в аналитической философии признается семантика Б. Рассела. Обращавшийся к вопросу взаимоотношения обсуждаемых в данной работе традиций швейцарский философ Г. Кюнг отводил именно Расселу «роковую роль» виновника отсутствия диалога между аналитической философией и феноменологией: «Самым крупным камнем преткновения в диалоге между феноменологией и логистической [Кюнг употребляет термин «логистический» аналогично нашему употреблению терминов «аналитический», «аналитико-лингвистический», «логико- лингвистический» - В. Л.] философией выступает то обстоятельство, что семантическая терминология обоих движений развивалась в противоположных направлениях. В логистической философии трехуровневая семантика знака, смысла и референта Фреге уступила место двухуровневой семантике знака и референта Рассела. В феноменологии же Гуссерля понятие `смысла' не было отброшено, а расширено до понятия `ноэмы'». По пути Рассела пошел и Л. Витгенштейн. Хотя в его семантике и нашлось место термину «Sinn», тем не менее, провести аналогию с фрегевскими представлениями здесь все же не удается.

Среди тех мыслителей аналитической традиции, кого, напротив, следует причислить к приемникам фрегевской семантики в данном параграфе рассматриваются: Р. Карнап, У. Куайн, А. Черч, М. Даммит. Также здесь представлены исследования философов-аналитиков, кто обращался к вопросу о выяснении возможности диалога между феноменологией и аналитической философией. Понятно, что они тоже, в большей или меньшей степени разделяют взгляды Фреге. Среди них: Д. Фоллесдаль, Р. Соломон, Г. Кюнг, К.-О. Апель, Э.Тугендхат и др.

Третий параграф «методологический плюрализм» подводит итог выяснению формальных условий диалога традиций, т. е. поиску предметного единства и методологического плюрализма в исследованиях феноменологии и аналитической философии языка. Утверждается, что обсуждаемые традиции демонстрируют различные методологические подходы к исследованию единого предмета. Аналитическая философия исследует поле смыслов через язык и речь. Феноменология пытается дать описание смыслового поля через исследование сознания. Отсюда возникает разногласие в вопросе о существенности для смысла характеристики лингвистичности. Аналитическая традиция настаивает на том, чтобы характеристика лингвистичности была приписана смыслу в качестве существенной, тогда как феноменология отказывается признавать это требование, считая языковое значение лишь второстепенным уровнем данности смысла, необходимым для нужд коммуникации.

Гуссерль тоже начинает свою феноменологию с лингвистической проблематики: языку посвящено первое и четвертое из шести исследований его знаменитого второго тома «Логических исследований» - фундамента феноменологии. Однако данные исследования, скорее всего, были нужны Гуссерлю только как некий «трамплин», с которого он «стартует» в сферу «чистого», транслингвистического переживания смыслов. Язык явился просто наиболее удобной формой их присутствия - в данном случае смыслы присутствуют в качестве значений языковых выражений. Но даже уже в первом исследовании иногда «звучит мотив» внелингвистической характеристики подлинно субъективного опыта: «В монологе слова не могут исполнять ту же функцию, указывающую на существование ментальных актов, такая индикация здесь совершенно бесполезна. Эти акты сами по себе переживаемы нами в каждый данный момент»1. Неслучайно, что как раз в самых «идейно насыщенных», по оценке феноменологов, пятом и шестом исследованиях Гуссерль уже далек от языка: интенциональная сущность (смысл) и ее переживание в сознании; иерархия качественных видов интенциональных актов; дистинкции эйдетического и чувственного созерцания - вот что интересует здесь Гуссерля прежде всего. Далее в параграфе на предмет подтверждения тезиса о транслингвистичности смысла кратко характеризуются более поздние произведения Гуссерля: «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии», «Картезианские размышления», «Формальная и трансцендентальная логика». В итоге утверждается, что транслингвистичность у Гуссерля связана с тем, что методологически он подходил к исследованию своей темы (поля смыслов) через сознание, в котором, по его мнению, может быть зафиксирован более глубинный регион бытия нежели тот, что фиксируется в языке. Поэтому «реальная» феноменология, т. е. сама деятельность сознания в качестве эйдетического усмотрения сущностей мира, а не наука об этой деятельности, - «безмолвна».

В связи с самой целью «лингвистического поворота» становится ясным, что даже если и можно найти ту «ветвь» аналитической традиции, которая имеет своим предметом коррелятивные феноменологическому исследованию структуры - смыслы, то именно язык здесь будет считаться тем первичным регионом, в котором эти идеальные предметности могут стать доступными познанию. Лингвистичность, в данном случае, - это, бесспорно, четвертая существенная, наряду с тремя предыдущими, характеристика смысла. Лингвистичность смысла полностью принимал уже Фреге и Даммит только повторяет его точку зрения: «мы не можем понимать слово `смысл', исключая понимание `смысл выражения', и мы не можем охарактеризовать смысл иначе, чем смысл (действительного или возможного) выражения»2. Подобную точку зрения так или иначе разделяют практически все философы-аналитики, включая тех, кто принадлежит, скорее, расселовскому нежели фрегевскому направлению аналитической мысли. Позиция Витгенштейна для представителей этого направления наиболее репрезентативна: «Языковой предел полагается невозможностью описать факт, который соответствует предложению, без повторения этого предложения»3.

Результаты исследования, проведенного в первой главе работы, показывают, что на вопрос о возможности диалога между традициями аналитической философии и феноменологии может быть получен положительный ответ. В соответствии с выделенными в самом начале главы формальными условиями продуктивного диалога вообще, мы занялись поисками предметного единства и методологического плюрализма интересующих нас традиций. Эти поиски завершились успешно: поле смыслов - тот единый предмет, к которому обращается внимание и феноменологов и философов-аналитиков; вместе с тем, обнаружены и различные методологические подходы к исследованию (способы тематизации) данного предмета - смыслы фиксируются в различных структурах трансцендентального опыта: в сознании и в языке.

Диалог традиций возможен. Но будет ли он иметь какую-либо эвристичность? Действительно, можно поставить вопрос о том, нуждается ли вообще, например, феноменология в таком режиме исследований, если предмет и метод четко определены: имманентная данность мира в сознании. Зачем такой диалог феноменологам? Подобный же вопрос можно поставить и относительно аналитической традиции: именно язык - центр внимания аналитиков и их исследования здесь, при такой формулировке интереса, вполне самодостаточны. На подобные вопросы мы должны ответить следующее. "Интеграционные" исследования, которые возникают в режиме диалога традиций будут иметь эвристичность относительно решения максимально общей эпистемологической проблемы. Если редуцировать на время методологические подходы, то можно обратить внимание на то, что эта проблема, исходя из предметной корреляции исследований, уже стоит в одинаковой мере перед обеими традициями. Мы сформулировали эту общую эпистемологическую проблему в узком аспекте как проблему тематизации смысла. Если теперь ориентироваться на поиски того способа тематизации, который позволяет репрезентировать все существенные формальные характеристики смысла в познании, то феноменологию и аналитическую философию можно рассмотреть как частные, плюралистические по отношению друг к другу, виды решения данной проблемы. Представляется, в связи с последним тезисом, что режим диалога может обеспечить достаточно высокую степень продуктивности исследования и будет способствовать решению проблемы тематизации смысла в виду того, что он позволит возникнуть особому дискуссионному характеру рассмотрения. Каждая из сторон будет выдвигать критические аргументы по отношению друг к другу, что позволит наиболее рельефно обнаружить преимущества тех или иных позиций.

Вторая глава «Проблема смысла в контексте диалога: интеграционные исследования» выясняет достоинства и недостатки каждого из рассматриваемых способов тематизации смысла, дает окончательную формулировку существенным признакам, характеризующим смысл, и утверждает необходимость формирования нового способа тематизации, основанного на интеграции методов обсуждаемых традиций и позволяющего репрезентировать все выявленные существенные признаки.

Первый параграф «Приоритет методологического подхода аналитической философии к описанию смысла» утверждает правомерность притязания аналитиков на приписывание смыслу признака лингвистичности в качестве существенного. Приводятся критические аргументы в адрес транслингвистической феноменологии Гуссерля.

Одним из наиболее репрезентативных по отношению к данному вопросу оказывается рассуждение К.- О. Апеля, подробно рассматриваемое здесь. Этот немецкий аналитик указывает на то, что в безмолвном гуссерлевском созерцании с очевидностью констатируется только лишь само интенциональное присутствие чего-то данного. Но такого опыта не достаточно для того, чтобы дать развернутую характеристику этому нечто. Интерпретировать нечто в качестве чего-то определенного, то есть как раз наделить эту чистую данность каким-либо смыслом, можно только посредством определенного пропозиционального содержания, которое должно быть принято во внимание через выражение соответствующей языковой сентенции.

Апель иллюстрирует свой тезис примером перцептуального опыта. Допустим, ученый показывает нам фотографию с изображением какого-либо экзотического животного. Мы, рассматривая его, находимся в затруднении относительно того, к какому типу живых существ отнести это нечто. В данном случае истинно, что существование животного утверждается через феноменальную очевидность, однако этого недостаточно для того, чтобы сформировать суждение, которое адекватно описало бы предстоящее нам явление1. Для того, чтобы интерпретировать это нечто в качестве чего-то определенного или, что соответствует и гуссерлевскому пониманию, принять во внимание это нечто в качестве чего-то осмысленного, необходимо задать некоторую предикацию, субъектом которой выступало бы это неинтерпретированное нечто: ...поскольку данное перцептуальное предстояние нуждается в какой-либо интерпретативной определенности, постольку ему необходима соответствующая возможность пропозиционально-речевой дескрипции2.

Рассуждение Апеля можно радикализировать следующим вопросом: как вообще возможен опыт отчетливого различения чего-то данного? Относительно обсуждаемого выше случая данный вопрос конкретизируется так: как возможно выделение перцептуального комплекса, который соответствует этому живому существу, из перцептуального комплекса, соответствующего фотографии и из общего перцептуального фона, на котором располагается показываемая фотография? Если следовать феноменологической дескрипции перцептуального опыта, то нужно сказать, что перцептуальный комплекс этого живого существа должен выделятся на основе определенной осмысленности идеи живого существа вообще. Осмысление же этой идеи, принятие во внимание эйдоса живого существа, возможно, следуя Апелю, в языке. Выражение живое существо как раз несет с собой эйдос. Причем, количество смысла последовательно раскрывается в дефиниторной дескрипции, которую мы предицируем данному выражению: живое существо есть сущее, обладающее признаками органической материи. Это не означает, однако, будто бы мы беспрестанно генерируем дефиниции в своей речи и, следовательно, в опыте осмысления мира. Напротив, сложность и, вместе с тем, сила слова состоит как раз в том, что оно способно удерживать в свернутом, латентном виде свои дефиниции и, таким образом, нести цельность смысла при одном своем употреблении1. Ученый показал форму-пятно на фотографии и произнес: живое существо - мир фотографии в глазах слушателей лекции тут же приобрел цельность и порядок. И так всюду - слово имеет онтологический (в гуссерлевском смысле) статус: именно оно ведет сознание по пути схватывания эйдоса (и именно этого эйдоса), не дает ему свернуть в сторону, рассеяться, эйдос же антиципирует хаос чувственности, цементирует мешанину многообразного, подводит его под единство смысла. Слово и создает, в итоге, очевидные в опыте цельность и порядок мира, а это ведь и означает у Гуссерля сферу онтологического: единство многообразия, удерживающее мир от хаоса.

В итоге в данном параграфе утверждается первостепенное и полноправное участие языка в познавательном процессе. Вместе с тем, для того, чтобы еще четче дистанцироваться от гуссрлевских воззрений, предлагается не употреблять для сферы активности языка термин выражение смысла. Этот термин склоняет, как раз, к гуссерлевскому взгляду о будто бы имеющемся изначальном слое опыта, который еще только придется выразить в языке. Предлагается использовать термин Э. Тугендхата, который, кстати, как раз заклеймил гуссерлевский ментальный глаз, назвав его фикцией феноменологии, - «лингвистическая манифистация смысла»1. Термин манифистация в отличии от термина выражение и будет призван к тому, чтобы продемонстрировать априорный статус слова, т. е. его неотъемлемое участие в трансцендентальном процессе познания-раскрытия мира.

Второй параграф «Анализ языка и феноменологическая редукция» представляет собой конкретное интеграционное исследование, когда «в помощь» феноменологическим техникам дескрипции смысла добавляются некоторые достижения аналитико- лингвистической методологии. Такое исследование становится актуальным благодаря результатам предыдущего параграфа: поскольку лингвистичность признается существенным признаком смысла, постольку возникает необходимость модернизации самой техники проведения трансцендентально-эпистемологического исследования, исключительные права на осуществление которого пыталась заявить феноменология.

Обсуждается базовая методическая операция феноменологии - редукция. Ставятся следующие вопросы: Как эта операция представлена в языке? Легко ли добиться внятной репрезентации редукции в лингвистической сфере? Возможно ли это сделать в принципе? Способен ли язык вынести и изречь этот принципиальнейший сдвиг в познающем мир взгляде? Хватит ли у него на то своих внутренних ресурсов? Представляется, что опыт аналитико-лингвистических дескрипций, осуществляемых в традиции аналитической философии, способен в значительной степени помочь в прояснении этих проблем. Стоит только помнить, в соответствии с результатами предыдущего параграфа, что эти вопросы вовсе не несут какого-то праздного, второстепенного смысла. Поскольку язык признан основополагающей, наравне с сознанием, трансцендентальной структурой, постольку вопрос о возможности манифестации редукции в языке есть вопрос о возможности ее осуществления в принципе.

При обсуждении заявленной темы вновь происходит обращение к Гуссерлю и Фреге, так как прояснению возможности манифестации феноменологической редукции в языке способствуют исследования основателя аналитической философии.

В Пятом иследовании второго тома Логических исследований Гуссерль, выстраивая иерархию качественных форм интенциональных актов, вводит следующие различения. Основополагающей формой любого интенционального акта признается та форма, которая имеет качественную характеристику чистого представления (blosse Vorstellung). На этом уровне интендирования происходит схватывание чистого ноэматического содержания - смысла (или материи интенциональной сущности - как высказывался Гуссерль в Логических исследованиях). Какое-либо обстояние дел (Sachverhalt) просто принимается во внимание и обдумывается. Это уровень непосредственного усмотрения феномена (смысла), данного в эйдетической интуиции. Вплотную к этой структуре, хотя все же как надстраивающаяся над ней, прилегает другая качественная форма, которую Гуссерль называет позиционным актом (Setzende Akte): ...мы можем установить позиционные акты как акты, основанные на других актах, не как чистые представления, но как акты, основанные на представлениях; новый позиционный характер бытия тогда, по-видимому, является дополнительным к чистому представлению1. Предназначение позиционного акта сводится к тому, чтобы решать вопрос о бытийной значимости того обстояния дел, которое мыслится в фундирующем акте чистого представления. Решить вопрос о бытийной значимости - это значит либо придать мыслимому обстоянию дел статус автономного существования, либо отказать ему в этом: Среди именующих актов мы различаем позиционные и непозиционные. Первые...интуитивным способом отсылают к предмету как существующему. Вторые оставляют вопрос о существовании своих предметов нерешенным2. В случае лингвистического осуществления предикации, выраженной в предложении языка, различие между позиционными и непозиционными актами, по мнению Гуссерля, приобретают следующий вид. Позиционные акты оценивают предикацию как истинную или ложную, непозиционные акты (т. е. акты чистого представления) не делают этого: Каждое суждение [позиционный акт] имеет модифицированную форму, а именно акт, который просто представляет то, что суждение полагает как истинное, то есть имеет предмет без решения вопроса об истинности и ложности3. Подобные же дистинкции обнаруживаются и у Фреге. Он также различает схватывание мысли (Fassen), то есть принятие во внимание некоторого мыслимого обстояния дел без решения вопроса об истинности последнего, и суждение (Urteil) как признание истинности мысли: Итак, мы будем различать: 1) схватывание мысли - мышление; 2) признание истинности мысли - суждение; 3) демонстрация этого суждения - утверждение4. При этом Фреге упоминает, что он использует термин суждение не в привычном логическом смысле, то есть как предикацию, а именно как утверждение истинности, что в целом соответствует и гуссерлевскому различению суждения-предикации и суждения- утверждения (то есть позиционного акта).

В результате, после дополнительных уточнений, утверждается, что та часть формальной структуры интенции, которую Гуссерль назвал позиционным актом, содержательно совпадает с тем, что Фреге называет суждением-утверждением. Предназначение обеих этих структур в том, чтобы производить экзистенциальное полагание мыслимого обстояния дел (будь то события "реального" мира природных вещей или высоко абстрактных идеальных предметов математики).

В связи с вышесказанным представляется правомерным предположить, что осуществление редукции как сдерживание актов бытийной значимости мира должно проходить не иначе как посредством «расщепления» двух качественных форм интенции - чистого представления и позиционного акта. При этом, «приводя в движение» акт чистого представления необходимо осуществить «торможение» позиционного акта, который как раз нацелен на решение вопроса о бытийной значимости. Коррелятивно этому, в терминах Фреге, редукция означала бы осуществление схватывания мысли без сопутствующего этому схватыванию суждения-утверждения, которое признает мысль как истинную или ложную.

Далее обращается внимание на то важное открытие, которое сделал Фреге в процессе логического анализа предложения. Фреге показал, что осуществление суждения-утверждения, то есть признания истинности мысли (или осуществление позиционного акта, как мы скажем на основании предыдущих корреляций), имеет в языке всецело латентный характер. В естественном языке нет специального знака, который характеризовал бы наличие такого суждения, это суждение- утверждение осуществляется самой формой утвердительного предложения: "Мне представляется, что до сих пор мысль и суждение отчетливо не различались. Возможно, язык сам потворствует этому. Действительно, в утвердительном предложении нет специального компонента, соответствующего утверждению"1. Утвердительное предложение естественного языка выражает всегда одновременно и неразличенно саму мысль и экзистенциальное полагание мыслимого. "Признание истинности мысли мы выражаем в форме утвердительного предложения. При этом нам не требуется слово "истинный". И даже если мы употребляем это слово, собственно утверждающая сила принадлежит не ему, а форме утвердительного предложения"2. То есть дело не обстоит так, что для признания истинности мысли необходимо было бы произвести предложение типа: Мысль, выраженная в предложении `На улице идет дождь' истинна. Признание истинности мысли и, соответственно, осуществление позиционного акта, полагающего существование события, утверждается латентно, в самой форме утвердительного предложения. Достаточно просто сказать: На улице идет дождь и позиционный акт не замедлит проявить себя в сознании. Для того, чтобы демонстративно аргументировать свой тезис, Фреге выбирает простую операцию, он преобразовывает утвердительное предложение в вопрос. Возьмем предложение, сформулированное в форме вопроса: Солнце взошло? Какие формальные компоненты языка проявляют себя в вопросе? Во-первых, это само содержание (Inhalt) вопроса, ведь иначе мы просто не смогли бы понять, о чем, собственно, вопрошает вопрос. И это содержание как раз идентично тому, которое наличествует в утвердительном предложении Солнце взошло, ибо это утвердительное предложение является ответом именно на этот вопрос. Что же еще остается в вопросе, кроме содержания? Фреге отвечает: остается запрос (Aufforderung), который подвешивает обсуждаемое содержание в неопределенность и провоцирует на высказывание по поводу него. Так вот тоже самое происходит и с утвердительым предложением. Кроме содержания, идентичного содержанию вопроса, это предложение содержит еще особую утвердительную силу, которая, как мы скажем, приводит в действие позиционный акт сознания: вопросительное и утвердительное предложения содержат одну и ту же мысль; но утвердительное предложение содержит и нечто еще, а именно, само утверждение1. Разница между запросом и утверждением состоит только в том, что для запроса о реальном существовании того предмета, который репрезентирован содержанием суждения, мы имеем особый знак в языке: ?, а вот для специфической утверждающей силы, которая, собственно, и решает судьбу феноменологической редукции, никакого отличительного символа в языке просто нет; а мы уже знаем теперь, раз нет отличительного события в языке, значит нет ничего отличительного в сознании. Уловить в рефлексии пробуждение позиционного акта становится делом крайне затруднительным.

В итоге мы можем сказать следующее. Гуссерль считал, что в том случае, когда мы слышим как кто- то говорит На улице идет дождь, мы способны схватывать в чистоте мыслительное содержание без каких- либо решений о бытийной значимости мыслимого события. С этим можно согласиться. Но лингвистическая наивность Гуссерля обнаруживается в том факте, что он не заметил (а на основании анализа Фреге мы теперь можем утверждать это), что из сказанного нам не понятно, о чем все-таки пытался говорить говорящий: о чистом мыслительном содержании и, соответственно, о феноменологически

редуцированном мире или о натуралистическом предмете и, соответственно, о мире естественной установки. То же происходит тогда, когда мы пытаемся что-то высказать сами. Я, как феноменолог, хочу говорить о феноменологическом мире, однако, используя в своих дескрипциях естественный язык, я постоянно нахожусь в опасности провала в естественную установку.

Итак, если аналогию между гуссерлевским различением феноменологической и естественной установок и фрегеанским различением смысла и значения признать правомерной, то, на основании фрегеанского анализа формальной структуры утвердительного предложения, можно говорить о непригодности использования естественного языка для описания феноменологического опыта.

Достоинство результатов исследования данного параграфа состоит в том, что хотя оно и обнаруживает дополнительные трудности, но зато освобождает нас от той наивности, в которой позволяли себе пребывать Гуссерль и феноменологи, а именно, что сфера естественного языка распахнет перед нами возможность вполне твердого и ясного описания своего вхождения в феноменологию. Техника аналитико- лингвистической дескрипции, использованная в §1 и §2 второй главы, демонстрирует то, что, во-первых, само вхождение в эту сферу должно случится не иначе как через язык, а не напротив, будто бы язык участвует здесь постфактум как описание уже данного, а во-вторых, естественный язык не позволяет нам совершить желанное вхождение в этот феноменологический мир. Данный вывод не означает, что феноменология невозможна. Он означает только то, что для подлинного попадания в мир смыслов необходим более тщательный анализ опыта, использующий наравне с феноменологическими, может быть даже прежде всего, аналитико-лингвистические техники дескрипции.

Третий параграф «Чего не может/не хочет философ-аналитик?», в соответствии с общим замыслом настоящего компаративного исследования, которое должно продемонстрировать продуктивность проводимого диалога для обеих обсуждаемых традиций, фиксирует недостатки аналитико-лингвистической дескрипции и их возможное восполнение средствами феноменологического анализа смыслов. Здесь обсуждается один принципиальный момент аналитико- лингвистического исследования, который может быть характеризован в качестве недостатка, если рассматривать эти дескриптивные усилия в канве общего эпистемологического исследования. Представляется что, феноменология может прийти на помощь в данном случае и избавить аналитиков от определенных соскальзываний в наивность.

Речь идет о типичном для аналитика игнорировании вопросов, касающихся осуществления смыслов в познающей субъективности. После того как Фреге наложил вето на обсуждение этой темы, провозгласив внесубъективность в качестве одной из основных характеристик смысла, очень многие аналитики пошли по этому пути. Это, кстати, кажется вполне логичным в общем русле аналитической проблематики. Язык и мир, слово и смысл или референт (в различных семантических проектах приоритет отдавался то одному аспекту предметного, то другому) - вот какая связь интересовала аналитика прежде всего. Понятно, что это было обусловлено, в первую очередь, теми чисто логическими интересами, которые задал развитию аналитической философии Фреге. Для решения поставленных логических проблем, субъективность и не могла играть никакой существенной роли, напротив, являлась только назойливой помехой, которую Фреге всячески старался преодолеть. Но в русле общего эпистемологического исследования, которого придерживается наша работа, мы не можем позволить себе повторить аналитический путь, ибо тогда общее описание ситуации познания останется явно неполным. Об этом же, видимо, думал и Гуссерль. Характеристика внесубъективности, которую он сначала с таким же рвением, в порыве борьбы с психологизмом, приписал смыслу, не переставала беспокоить его своей односторонностью. Поскольку главной темой феноменологии стало сознание (которое представляет собой явно более динамичную структуру, нежели стационарный язык аналитиков), постольку тема дескрипции процесса осуществления смысла в субъективности стала центральной в феноменологии. И здесь мы можем обнаружить любопытный факт: как раз тот момент, за который мы критиковали Гуссерля в §1 данной главы, обвиняя его в наивной поспешности, в данном случае, напротив, оборачивается необходимым дополнением общего эпистемологического исследования. Здесь имеется в виду поспешное соскальзывание Гуссерля с проблематики слова как манифестации смысла на дескрипцию интенционального акта, который и выносит смысл в явленность в сфере абсолютного бытия сознания. В §1 мы критиковали Гуссерля за то, что в такой поспешности покинув слово, он не заметил его определяющего значения в процессе самого возбуждения акта и его дисциплинированного осуществления, не заметил функции путеводной нити слова для акта, конституирующего смысл, ибо именно слово направляло, держало в узде всегда склонный к спонтанному повороту от намеченной цели акт, предоставляло, в конце концов, для принятия во внимание и обдумывание сам смысл. Теперь же мы должны сказать, что обращение внимания Гуссерля на эту сферу познавательного процесса конечно же было необходимым и, напротив, мы готовы критиковать аналитиков за то, что они обошли стороной сам процесс живого осмысливания, которое можно было зафиксировать только через дескрипцию актов сознания. Пусть язык (слово, предложение) сколь угодно прочно "цементируют" границы данности смысла, обеспечивают его ясность и доступность, но без сознания, которое "осуществит себя" в этом смысле, никакого события явленности смысла в бытие не произойдет, а ведь именно на описание этого события и направленно полное онтоэпистемологическое исследование. Поэтому Гуссерль совершенно прав, переходя от слов языка не к смыслам как это сделали аналитики, а именно к смыслополагающим, интенциональным актам, без которых язык мертв: "То, что включает в себя дескриптивное единство между физическим знаком-феноменом и значением-интенцией, которая дается в выражении, становится более ясным, когда мы обратим внимание на знак как таковой, т. е. на написанное слово как таковое. Если мы делаем это, то мы имеем внешнее восприятие (или внешнюю интуитивную идею) только похожее одно на другое, чей предмет теряет свой вербальный характер. Если этот предмет снова функционирует как слово, то его представление целиком меняет свой характер. Слово (внешний знак) остается интуитивно представленным, поддерживает свое появление, но мы больше не интендируем это, оно больше не является предметом нашей 'ментальной активности'. Наш интерес, наша интенция, наша мысль - это просто синонимы, взятые в широком смысле - обращены исключительно на вещи, обозначенные в смыслодающем акте [курсив мой - В. Л.] "1. Однако, Гуссерль никогда не отказывался от своих антипсихологических тезисов, на которые его направил, как мы помним, Фреге, и не уставал утверждать внесубъективность смысла. Просто эта характеристика претерпела, как мы знаем из дальнейшего развития феноменологии, весьма существенное усложнение. Смысл, исходя из более поздних результатов феноменологии, представляет собой по-прежнему "объективное", самотождественное, неразложимое единство, но, вместе с тем, его присутствие всегда характеризуется погруженностью в "лоно" субъективности. Смысл есть внесубъективное в субъективном - таков конечный итог исследования. Мы, стремясь к пропорциональному введению в эпистемологическое исследование структур языка и сознания, поддержим, в противовес аналитикам типа Фреге или Витгенштейна, именно этот тезис и будем говорить: смысл, в качестве одной из существенных, обладает характеристикой "внесубъективности-в-субъективном".

В итоге диссертационного исследования смысл как специфический элемент познавательного процесса получил следующие существенные признаки: 1) Идеальность - внепространственность и вневременность смысла, отличенность от "материальных" вещей

 

природного мира. 2) Трансцендентальность - промежуточность, "медиальность" смысла, т. е. исключенность из рассмотрения вопроса о самостоятельном существовании мыслимого предмета. Предмет рассматривается только в корреляции с его способом познания, т. е. именно как смысл. 3) Внесубъективность-в-субъективном - самотождественность, цельность, "нерастворимость" смысла в темпоральном потоке субъективных переживаний и, вместе с тем, исключение тезиса о возможности рассмотрения этой "цельности" вне самого темпорального потока сознания. 4) Лингвистичность - данность смысла в языке. При этом цель исследования заключалась в поиске такого способа тематизации смысла, который позволяет репрезентировать все существенные признаки, присущие этому элементу познания. Такой способ тематизации был найден - это интеграционная дескрипция, объединяющая главные методические ходы феноменологии и аналитической философии языка. Сознание и язык здесь признаются равноисходными трансцендентальными структурами, репрезентирующими мир в субъективности.

В заключении сформулированы итоги работы и намечены перспективы дальнейшего исследования.

По теме диссертационного исследования опубликованы статьи:

1. Внутреннее сознание времени и критика психологизма. // II Копнинские чтения / Сборник работ участников международной конференции. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1997. с. 109 - 111.

2. Анализ языка и феноменологическая редукция. // Г. Г. Шпет / Comprehensio / Третьи Шпетовские чтения. / Материалы международной научной конференции. - Томск: Из-во «Водолей», 1999. с. 88 - 93.

3. Язык как социокультурная детерминанта феноменологического опыта. // Социальное познание в поисках идентичности. Фундаментальные стратегии социогуманитарного знания в контексте развития современной науки и философии / Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. Томск: Из-во «Водолей», 1999. с. 67 - 70.

4. Феноменологическая интерпретация идеи образования // Современные проблемы молодежи, образования и науки: Сб. статей молодых ученых. Томск: Из-во «Сибирский Издательский Дом», 2000. с. 40 - 41.

5. Спор вокруг «загадки тождества» в аналитической философии // На пути к новой рациональности: Методология науки. Вып. IV. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2000. с. 150 - 152.

 

 

 

 

1 «Тематизация» означает здесь способ раскрытия, подход к проникновению в предмет исследования [прим. автора].

1 Follesdal D. Frege und Husserl. -H. Aschehoung & Co. Oslo, 1958.

1 Черноскутов Ю. Ю. Об отношении между Г. Фреге и Э. Гуссерлем // Вестник СПбУ, 1996. Сер. 6, вып. 1 (6), с.23 - 30; Суровцев В. А. Аналитическая философия и феноменология // Шпет Г. Г. / Comprehensio. Вторые шпетовские чтения «Творческое наследие Г. Г. Шпета и современные философские проблемы» - Томск: «Водолей», 1997. с.140 - 162; Суровцев В. А. Философия логики Г. Фреге в контексте аналитической философии и феноменологии // Фреге Г. Логические исследования. - Томск: «Водолей», 1997. с. 3 - 20.

Кюнг Г. Мир как ноэма и как референт // Аналитическая философия: становление и развитие. М.: ДИК,1998. С. 302.

1 Husserl E. Logische Untersuchungen. Max Niemeyer Verlag T*bingen, Bd. 2, Teil. 1, 1980. S. 36 - 37.

2 Dummett M. Frege. Philosophy of Language. Harper & Row Publishers. New York; Evanston, San Francisco, London, 1973. P. 155.

3 Wittgenstein L. Vermischte Bemerkungen. Frankfurt a. M.: Suhrhamp, 1977. S. 27.

1 Apel K. - O. Linguistic Meaning and Intentionality: The Relationship of the a priori of Language and the a priori of Consciousness in Light of a Transcendental Semiotic or Linguistic Pragmatic // Phenomenology and beyond: The Self and its Language. Dordrecht, Boston, London; Kluwer academic publichers, 1989. P. 106.

2 Ibid., p. 107.

1 О свернутых дескрипциях, полагающих смысл, начал говорить еще Фреге. См. напр.: Carney J., Fitch G. W. Can Russell Avoid Frege's Sense? // Mind, Vol. LXXXVIII, 351, 1979. pp. 384 - 393.

1 См.: Тугендхат Э. Введение в аналитическую философию языка. Лекции // Логос 10 (1999)20 с.89 - 111 и послесловие к этому тексту В. Куреного // Там же, с.112.

1 Husserl E. Logische Untersuchungen. Op. cit., S. 465.

2 Ibid., S. 480.

3 Ibid., S. 480.

4 Фреге Г. Логические исследования. Томск: Водолей, 1997. С. 28.

1 Фреге Г. Логические исследования. Цит. изд., с. 28.

2 Там же, с. 28.

 

1 Там же, с. 27.

1 Husserl E. Logische Untersuchungen. Op. cit., S. 40.

 

23