Гречко П. К.

 

Интеллектуальный импорт, или О периферийном постмодернизме

 

Вместе с перестройкой к нам пришли не только импортные товары и услуги, но и импортные идеи. С первыми в общем проблем не было и нет - они вошли (и продолжают входить) в нашу жизнь по-рекламному шумно, но органично. Настолько органично, что без некоторых, прежде неизвестных и недоступных нам вещей многие уже и не представляют себе жизнь. А вот со вторыми, с идеями (нормами, ценностями, идеалами) то есть, не все так однозначно и благополучно, как кое-кому хотелось бы думать. Реагируют на них по-разному: одни - с восторгом и усердием новообращенных, другие - с недоверием, а то и явной враждебностью.

Многое в этой реакции можно отнести на счет очевидной всем расколотости страны - на «левых» и «правых», «коммунистов» и «демократов», «красных» и «белых». Центр у нас презирают, по традиции приравнивая его к непоследовательности, непринципиальности, сидению между двух стульях. Робкие же движения в данном направлении получаются очень неуклюжими: левый центр, правый центр - явное расстройство ориентации, какой-то политический «новояз».

Кое-что объясняется здесь самими идеями: их близостью, узнаваемостью - для одних и, наоборот, непривычностью, непонятностью, даже чуждостью - для других.. Но есть в данной ситуации и еще что-то - то, что не лежит на поверхности, скрыто от первого взгляда, что выявляется лишь тщательным анализом, упорным исследовательским поиском. О нем-то и хотелось бы поговорить в настоящей работе. Имея в виду, конечно, не все перестроечно-импортные идеи, а лишь одну из них - постмодернизм.

Выбор не случаен. Идея постмодернизма в высшей степени репрезентативна для нашего интеллектуального перестроя. Ее сразу все заметили; она стала очень популярной, публицистически хлесткой, знаковой, как теперь говорят. Не всегда, впрочем, как идея - чаще в виде термина или слова, простого и загадочного одновременно. Именно как слово она кочует по страницам газет и журналов, звучит с телевизионных экранов, «торчит» в выступлениях министров и политических лидеров.

Велик к постмодернизму и профессиональный интерес. Но уже действительно как к идее, концепции, теории. Профессиональная (а это эксперты, университетские преподаватели, ученые) реакция на постмодернизм, пожалуй, самая адекватная. По ней-то и можно судить о ситуации с постмодернизмом в нашей стране.

Судя по последним публикациям, наше отношение к постмодернизму становится все более жестким и негативным. Заключения-оценки самые мрачные: «распад сознания», «вырождение социологии», «научный миф», «химера», «повседневный апокалипсис», «гипермодернистская агрессия», «фантасциентема», «прогресс к смерти», и пр. в том же духе. Постараемся, однако, разобраться, что конкретно стоит за этими оценками: то ли изначальная порочность самого постмодернизма, то ли его столь же изначальная инородность нашему культурному сознанию.

Начнем с того, что мы не можем даже перевести этот термин на русский язык - так и обходимся калькой: постмодернизм, постмодерн, постмодернити. И дело не в «великом и могучем», а в том, что у «постмодернизма» нет реального (не просто лингвистического) референта в самой нашей жизни. Перевести, впрочем, можно - постсовременность. Но это опять же буквалистский, калькирующий, а не культурный (как явление именно нашей культуры) перевод. К тому же тут сразу и в полный рост встают вопросы. Нет, не о «пост», а о «современности» - с нее ведь начинается семантика этого слова. Что значит современность? И современны ли мы? Такова здесь первоочередная проблема.

Поскольку проблема эта далеко не только лингво-семантическая, но и предметно-содержательная, во всяком случае в рамках нашей темы, на ней стоит остановиться подробнее.

Важно в данной связи различать календарно-астрономическое и социально-историческое время. Первое однообразно, линейно, необратимо - вперед и только вперед. Второе характеризуется многообразием, альтернативностью или веерностью, в нем много самых разных нишей, позиций, траекторий, режимов и темпов продвижения вперед. Безусловно прав Э. Блох: «Не все люди существуют в одном и том же Теперь (Now). В одном Теперь они объединены лишь внешним образом, благодаря тому обстоятельству, что их всех можно видеть сегодня (today). Но это не значит, что они живут в одно и то же время с другими» . Люди действительно живут в разных временах: кто-то в прошлом, кто-то в настоящем, а кто-то уже и в будущем. Указанная временная асинхрония, надо полагать, действительна не только для отдельных индивидов, но и отдельных обществ (народов, наций, цивилизаций). Не будет преувеличением сказать, что любой этап в развитии того или иного общества темпорально многослоен или разномерен. Темпоральная структура общества вбирает в себя временну′ю размерность бытия всех его индивидуальных представителей. Но его историческое лицо определяется преобладанием или доминированием той или иной темпоральной массы. Иными словами, современность общества не есть автоматически и современность каждого отдельного человека, в нем живущего. Люди, или индивиды, живут в разных временах и в современном обществе. Просто в этом обществе есть некая критическая масса «современников», от которых и зависит, какая нынче эпоха на дворе. Вообще же тут очень непростая диалектика: человек выбирает время, но и время выбирает человека

Временная многослойность истории не имеет, разумеется, ничего общего с расхожей моральной дихотомией добра и зла, хорошего и плохого, с другими социальными противопоставлениями и разведениями. Жить можно (и живут же!) в любое (какое угодно) время. Не в этом, не в самом по себе времени, как говорится, счастье. В принципе можно быть счастливым в любое историческое время. Важно определиться с ресурсами и возможностями именно своего времени, встретить родственные души, найти человеческое тепло, любовь, взаимопонимание.

Нынешняя история мира представляет собой развернутую в пространстве (на поверхности земного шара) чуть ли не всю историю человечества от первобытнообщинного строя (австралийские аборигены, например) до постиндустриальной цивилизации (развитые страны Запада и Востока).

Опираясь на расчеты О. Тоффера, можно представить себе такую картину: 70% населения земли живет в прошлом (разном прошлом), 25% - в настоящем (в современности), 3% - в будущем, ну а остальные просто маргиналы - они выпадают из всякого времени. Так что ситуация наша - не классическое «порвалась связь времен», а скопление, нагромождение разных времен и очень сложная диалектика их взаимосвязи. На узко профессиональном языке это звучит как симультантность, или одновременность, разновременного.

Конечно, чистых в своей самостоятельности времен уже давно нет. Тем более их нет в наше (впрочем, для кого оно - наше?) время, когда мир становится поистине глобальным, взаимозависимым, единым. В этот процесс так или иначе втянуты все страны и народы, а значит и все социально-исторические времена.

Вернемся, однако, к постмодернизму - в какое время он существует? Однозначно ответить здесь нельзя, так как сам вопрос, при ближайшем его рассмотрении, разворачивается в разноплановое, многомерное вопрошание.

Если судить о времени по собственной, а вернее было бы сказать, по мировоззренческо-методологической размерности постмодернизма, то это несомненно презентизм - абсолютизация настоящего, здесь-и-теперь бытия. К настоящему в постмодернизме притягиваются или стягиваются все времена: прошлое - да, пожалуйста, но только как прошлое настоящего; будущее - прекрасно, но опять же как будущее настоящего. И даже презентизм не совсем точно передает темпоральный гедонизм постмодернизма. Он ситуативен до мига, мгновенья, хотя последнее вообще-то может быть из любого времени. Нет, это не классическое «остановись, мгновенье...» и не экзистенциалистское временение. Тут все дело в переходе от одного мгновенья к другому, в самом процессе перебора, «переключения» мгновений. Классика, модерн стремились, остановив мгновенье, перевести его в вечность. Постмодерн вечности просто не знает; он постоянен и в этом смысле вечен только в одном - в непрестанном движении, переходе от одного мгновенья-времени к другому. Тут в полной мере переживается сама мгновенность. Строго говоря, презентизм атемпорален, он, по сути, убивает, (пост)структурно препарирует время.

Если же ставить вопрос о времени в плане указанного выше нагромождения времен, то постмодернизм следует располагать в будущем, а также на переходе от настоящего к будущему. Переход здесь даже предпочтителен, поскольку это отвечает некой общей установке постмодернизма - на переломы, просветы, вырезы, края, трещины, обрывы. Постмодернизм в высшей степени современен. В высшей - потому что намеренно забегает вперед, опережает время, потому что высота, пик его в будущем. И потому, наконец, что время постмодернизма (видимо, точнее было бы сказать здесь - постмодерна) течет из грядущего. Опять же перед нами не просто проективная (телеономическая) определенность человеческого бытия, а тот случай, когда само бытие, сама (индивидуальная) жизнь оказывается не более, чем интересным проектом, красивой, но и только, гипотезой. Постмодернизм призывает заменить модели реальности на модели как реальность.

Но если, продолжая временные разграничения, сконцентрировать внимание на «пост» (а это - «после», «конец», «смерть»), то постмодернизм выступит в качестве темпоральной фронды, опровержения, критики какого-то «современного» времени. Может быть, нашего, теперешнего? Нет, теперешнее время принадлежит постмодерну - естественно, там, где он появился, где его родина, где он «у себя дома». Та современность, с которой спорит постмодернизм, называется Новым (modern) временем. В этом смысле современность, как ее обычно понимают, и «модерность» (модерн, модернити) не одно и то же. Можно, по-видимому, сказать так: постмодернизм борется с современностью, созданной (заложенной, основанной) Новым временем, но важно добавить - западной цивилизацией. Речь идет, разумеется, не о хронологии, а о том, чем она, эта хронология, конкретно наполнена - о социокультурном содержании Нового времени. Для него, этого содержания, особенно характерны Разум, Прогресс и Эмансипация (свобода, даруемая научным знанием). Главное в этом триединстве - Разум, от него зависят и Прогресс, и Эмансипация (и, разумеется, многое другое). За что эту троицу можно критиковать, поговорим позже, а сейчас займемся исторической привязкой постмодернизма к модерну в смысле Нового времени.

Привязка эта есть связь не преемства, а разрыва, отрицания, иронии и насмешки. Впрочем, разрыв есть тоже преемственность, но только отрицательная. Отрицательной, но преемственностью его делает та органическая последовательность, которая, по-другому, называется естественноисторической логикой общественного развития. Что-то, значит, естественно возникает и так же естественно, пройдя свой путь, исчерпав свой потенциал, уходит, сменяется, исчезает. Ограниченность отрицаемой позиции в таком случае рассматривается, прежде всего, как открывающаяся возможность расширения, модификации, совершенствования.

Применительно к предмету нашего исследования это означает, что постмодернизм органичен и естественен* там, где ему предшествует, где его исторически подпирает модернизм. Только там, где люди прошли солидную школу разума, прогресса и эмансипации, постмодернизм становится понятным и в нем можно с успехом ориентироваться. Это как в живописи: только тот, кто прошел школу рисования, кто был и есть (могу, но не хочу) хороший рисовальщик, - только тот может эффективно и высокохудожественно экспериментировать с формой, «искажать», к примеру, лицо, фигуру, другие фрагменты изображаемого человека. В отсутствии такой последовательности получается не художественное творение, а примитивная поделка, худосочная претензия на гиперновизну, «современный стиль», «последнее слово» и т. п.

Западный человек в полной мере вкусил плоды модерна, или индустриальной цивилизации, пресытился разумом, прогрессом, эмансипацией и потому (именно потому, а не просто так, из прихоти какой-то) возжелал чего-то большего. Он внутренне готов и не страшится заглянуть за горизонт наработанного, достигнутого, свершившегося, его к этому толкает сама жизнь, логика ее последовательного продвижения вперед, развития. Выход на такую перспективу, по сути - новый уровень, есть не только его want («просто хочу»), но и need («я обязан», «мне необходимо»).

При пусть и отрицательной, но последовательной смене одного явления другим работает очень естественная логика или диалектика процесса и результата. Результат воспринимается и принимается с большим пониманием, органичнее, полнее, когда он берется вместе, в единстве с предшествующим ему процессом, когда тот, кто присваивает или усваивает результат, сам прошел через ведущий к нему процесс. Иначе... Иначе прав Гегель: «Голый результат есть труп, оставивший позади себя тенденцию».

Результат здесь - постмодернизм, процесс - модернизм (хотя непосредственно, ближайшим образом - сама трансформация, ломка модернизма в постмодернизм). У западного человека есть и то и другое: и несомненный результат, и убедительное, долгое и упорное историческое движение к нему.

Сказанное легко «текстуализируется» со знаменитым «Конечная цель ничто, движение - все». Э. Бернштейн (а приведенный лозунг его) определенно не прав: цель (результат) не может быть «ничто», поскольку именно в ней успокаивается «все» движения (процесс).

Что касается нас, россиян, то постмодернизм нам, скорее всего, чужд, неестественен и неорганичен. Наше общество несовременно (это - ответ на поставленный выше вопрос). Оно глубоко и в целом патриархально, общинно, традиционно. Хотя люди, его представляющие, живут, как и везде, в разных временах. Дело, однако, - в конечном балансе сил, в ведущей определенности. А в этом плане все действительно и непоколебимо пронизано прошлым, подчинено давно и победно отгремевшему.

Модерн - модернизация... Тире здесь не только семантический, но и исторически онтологический, бытийный мостик. Он связывает два родственных, а вернее - параллельных явления. Исторически модерн и модернизация шли, что называется, рука об руку, стимулируя и направляя друг друга.

Под модернизацией здесь понимается нечто комплексное - не только экономика (индустриализация), но и политика (предоставление права голоса широким слоям населения), социальная сфера («открытый класс», социальная мобильность), культура (просвещение народа, общая демократизация жизни). Все должно модернизироваться, т. е. перестраиваться: с традиции - на инновацию, с веры - на разум, с личной зависимости и преданности - на инициативу, самостоятельность, личностное самоутверждение. Тут можно говорить даже о первичности материи, т. е. индустриальной экономики, и главенстве духа - консенсуса относительно принципиальных, системоутверждающих ценностей, трудовой этики и т. д. Как убедительно показал М. Вебер, капитализм (можно читать: Новое время, индустриализация-модернизация) начинался не с первоначального накопления капитала, а с духа капитализма, безошибочный индикатор которого - частная собственность как положительная социальная ценность, благо материальное и одновременно моральное. Экономическая модернизация - модернизация как бы внешняя, поверхностная. Внутренняя, и самая глубокая, вершится в душе человека, проходит через его сознание, ментальность. Самое важное, но и самое трудное - это как раз перестроить менталитет, с традиционного - на современный, модерный. Без этого модернизация дальше косметического ремонта фасада общества, внешней атрибутики бытия не пойдет.

Мы не современны, потому что не «модернизированны». Модернизация стала вызовом времени для нашей страны где-то в конце XIX в. Молодая и мыслящая Россия увидела, нет - почувствовала эту перспективу, пройдя победным маршем через всю Европу в 1813-14 гг. Восстание декабристов было первым серьезным напоминанием об этой исторической необходимости. Но не выступление декабристов, ни последующие исторические события (великие реформы Александра II, две русские революции) с задачей модернизации России не справились. Вот и очередная в данном ряду попытка - нынешняя наша перестройка, кажется, тоже обречена на неуспех. Хотя нет, последняя надежда еще не умерла.

Неудачи с модернизацией-цивилизацией глубоко переживались патриотическим авангардом России. Но очень странно - в духе «официальной народности», по логике «тем хуже для модернизации». Для нее, мол, в России никакой почвы нет, да и быть не должно. Этой западной штукой нас не проведешь! И начали мы придумывать самих себя. Работали, то бишь придумывали, напряженно, глубоко и с размахом. В результате появились «благородный мужик», «благородный интеллектуал» в смысле интеллигента, «благородная (для иностранцев - загадочная) русская душа» и т.п. А также ну совершенно особый русский путь, особая историческая миссия России. На меньшее, чем спасение человечества, всего остального мира от бездуховности и забвения справедливости, никто уже не соглашался. Москва - «правило веры», Третий Рим, духовная столица мира.

Сказанное в какой-то мере объясняет, почему постмодернизм не про нас и не для нас. Какой там постмодернизм! Нам бы побольше модернизма, т. е. разума, прогресса, эмансипации-свободы. Как раз этого в нашей стране всегда не хватало. Пресытиться же (а постмодернизм определенно от пресыщения) тем, чего нет, нельзя . Как нельзя с таким багажом продолжать идти вперед и требовать чего-то большего-другого

Для утешения можно обратиться к поэзии: «Умом Россию не понять...» Но почему, собственно? Наверно, не потому, что не хватает, мало ума на стороне понимающего (означающее), а, скорее, потому, что недостает ума на стороне понимаемого (означаемого). И впрямь, можно ли понять страну, которая время от времени подвергает себя самой настоящей деконструкции, занимается самопожиранием, если по-русски.. В которой перестройка оборачивается катастройкой, приватизация заканчивается «блатным капитализмом», рынок работает по принципу «не обманешь - не продашь», в социальной дифференциации нет места середине - все разведено по полюсам, на выборах принято голосовать сердцем и другими частями тела, но никак не разумом, личным интересом, как того требуют здравый смысл, гражданская позиция, демократическая перспектива. В которой весьма интеллигентные люди прямо с телевизионного экрана призывают голосовать за кандидатов в депутаты от партии власти, потому что... «они уже хапнули».

Да, есть еще вера. Но ее предмету, как показывает исторический опыт, вовсе не обязательно быть реальным. То есть верить можно и в то, чего не было, нет и никогда не будет.

Наша, отечественная, критика постмодернизма не всегда предметна и последовательна. Но дело здесь не в самой по себе критике, а в том, что нет соответствующей предметности и последовательности (сначала модернизм, потом постмодернизм) в самой действительности, жизни, истории. Не от чего отталкиваться и переходить, хотя уже и обозначена (правда, другими) перспектива - переходить к чему.

Будем, однако, точны: модернизм у нас все-таки был (и, видимо, есть). Но чисто культурный. В этом, кстати, ничего необычного нет: по балету мы всегда были впереди Европы всей. Говоря о русском модернизме, мы имеем в виду самое заметное и продуктивное направление в искусстве и литературе конца ХIX - начала XX века, характеризовавшееся эстетическим релятивизмом, гипертрофированным динамизмом, отказом от классических форм и традиционных стилей, культом новаций и художественного экспериментирования. Конкретно - символизм, фовизм, кубизм, конструктивизм, футуризм, супрематизм и тому подобное.

В отечественном искусстве, его истории, таким образом, постмодернизму есть от чего «плясать», чему противостоять. Именно так - противостоять. Ибо постмодернизм никак нельзя считать продолжением или возрождением модернизма, как на том настаивают некоторые авторы* . Тут разница не в каких-то там нюансах и акцентах, а в принципах и подходах. Не в средствах даже, а в устремлениях, порывах, целях. При всей своей нетрадиционности, критичности и радикальности модернисты все же тосковали по трансценденции идеалу вечного, гармоничного, подлинного. Расшатывая и отвергая одни абсолюты, они с энтузиазмом создавали другие. За реальностью, грубой, земной, мишурной, модернисты искали сверхреальность, сверхжизнь, некие параллельные миры, фундаментальную целостность, супраментальный разум, всеобъемлющую Идею. Действительность для них была безобразной, чистое и прекрасное сохранялось только в искусстве.

Постмодернизм лишен всех этих «недостатков», он весь в жизненной данности, т. е. посюсторонности, сиюминутности, повседневности. Для него картина в художественном музее и ее репродукция в отрывном календаре эстетически равноценны и одинаковы важны - правда, для разных категорий людей. Поскольку, претендуя на постмодернизм, мы никак не можем (менталитет не позволяет) отказаться от веры в трансцендентную (запредельную повседневной практической жизни) реальность, то наше движение от модернизма к постмодернизму застревает или исчерпывается на уровне неомодернизма.

Но главное все же не в этом, а в том, что культурный постмодернизм есть только одна из составляющих постмодернистского комплекса. А их по меньшей мере три. Вторая, философско-теоретическая (собственно Метод) известна как деконструкция: лингвистическая (Ж. Деррида), эпистемологическая (Ж.-Ф. Лиотар), социальная (Ж. Делез, Ф. Гваттари, Ж. Бодрийар), властно-политическая (М.Фуко). В плане исторической последовательности деконструкцию правильно называть постструктурализмом. И, наконец, третья составляющая постмодернизма - радикальный плюрализм. Это социальная теория постмодернизма или, что корректнее, постмодернизм как социальная теория. Опять же в плане исторической, но отрицательной преемственности радикальный плюрализм представляет собой новую социальнгую парадигму, приходящую на смену двум предшествующим - коллективизму, и, в особенности, индивидуализму.

Последние к концу ХХ столетия перестали эффективно работать, по сути исчерпали себя, и потому потребовалась замена. Плюрализм пришелся как нельзя кстати. В отличие от традиционного коллективизма плюрализм несет с собой уважение личного достоинства человека (каждого индивида), а в противоположность индивидуализму индустриальной эпохи, он поощряет и утверждает коммуникацию с Другим. Отсюда и постмодернистский молекуляризм. Не один (индивидуализм-атомизм) и не все (коллективизм-тоталитаризм), а некоторые, своеобразное миниообщество. Я плюс Другой, мой жизненный мир и Другие. Другой не как объект наблюдения и монологического вопрошания, а как субъект диалога, в котором ставятся под сомнение предубеждения и предпосылки своей собственной самости. Постмодернистское Я не может сформироваться в зеркале по-модернистски исключенного и молчащего Другого. Здесь не «возлюби ближнего своего как самого себя» (это все-таки эгоцентризм), а совсем наоборот: возлюби самого себя как ближнего своего. Синтезирующий и одновременно трансформирующий потенциал плюрализма огромен. С ним мы вправе связывать надежду на превращение индивидуалиста в подлинную личность, а тоталитарной коллективности - в истинную общность.

Из всех составляющих постмодернизма культурная, конечно, исходная, определяющая. С ней связана самая общая - нарративная (от литературы идущая) его определенность. Преувеличивать значение этой стороны постмодернизма, однако, нельзя. Кроме культурной составляющей, у постмодернизма есть еще и культурный (социально-культурный) статус. Он ориентирован на целостную - в единстве всех составляющих - определенность постмодернизма и характерен для благополучных, развитых, передовых стран. Целостный социально-культурный статус постмодернизма является отражением целостности соответствующей исторической ситуации. Любая односторонность (художественно-культурная, как у нас) этого статуса говорит об односторонности данной ситуации.

Так или иначе односторонний, в национальную почву как следует не укорененный постмодернизм можно с полным основанием квалифицировать как периферийный. Наш постмодернизм именно таков. И потому, наверно, в его потоке так много пены, отталкивающей мути, сбивающих с толку завихрений, «шума времени» и не хватает спокойного глубинного течения.

Анализ постмодернизма в терминах центра и периферии* , на мой взгляд, существенно проясняет (и дополняет, если иметь в виду сказанное выше) нашу импортнозависимую позицию в этом вопросе. Центр в рассматриваемом плане представляет собой хорошо налаженную, медленно, но неуклонно набирающую высоту жизнь, благополучие, процветание - как отдельного человека, так и общества в целом. Норма здесь - максимизация качества жизни и, далее, субъективного благополучия. Соответственно периферия это скудная, недостаточно или плохо обустроенная жизнь, в которой многого не хватает, а если и хватает, то не на всех, в которой, далее, нормой является некий статистически усредненный уровень жизни, как правило, сдобренный идеологически культивируемой надеждой на непременное - притом сразу, целиком и полностью - облегчение жизненных тягот в будущем.

Центр являет собой постэкономическую общественную формацию (или систему, если кого-то смущают известные ассоциации). Нет, экономика здесь никуда не исчезает. Но она становится чем-то само собой разумеющимся, гарантированной и чуть ли не автоматически воспроизводящейся структурой. Она не давит своей необходимостью, своей насущностью и повседневностью. Достаточность делает ее незримым эфиром жизни. Иными словами, из базиса, на который всегда можно конкретно указать и сослаться, экономика превращается здесь в инфраструктуру человеческого бытия. В этой ситуации общество действительно «является итогом решений, политик и программ, а не естественного равновесия», чего никак не могут взять в толк некоторые наши авторы.

Иное дело периферия. Тут из всего торчат уши экономики. Тут общественная формация именно экономическая. Впрочем, на поверхности, как в традиционном обществе например, все может выглядеть иначе, вплоть до демонстративного презрения к экономической, как меркантильной, сугубо материальной, стороне жизненных событий и процессов. Но это именно поверхностная сторона дела. Ибо, идя дальше и глубже, мы непременно обнаружим, что социетальная работа экономики никогда не прекращается, что экономика неотменяема. И в положительном смысле - как фундамент, базис, и в отрицательном - как аксиологическое восполнение ее, экономики, недостаточного развития. Презрение к экономике есть не что иное, как психологическая, и шире культурная форма экономической сублимации. Тот случай, когда -->[Author:A鯓。΄i ] гуманизмом латают дыры технологии.

Нельзя не согласиться в данной связи с Р. Инглхартом, когда он пишет: «ценности постмодерна получат наибольшее распространение в обществах, где уровень богатства и степень уверенности в будущем - наивысшие; для населения скудно живущих обществ на первый план будут выдвигаться по преимуществу ценности выживания». Ценности постмодерна (постмодернизма центра в нашей терминологии) - это действительно ценности благополучия, активного, но естественного или последовательного продвижения вперед. И наоборот, ценности развивающегося (по аналогии с развивающимися странами) постмодерна, постмодернизма периферии суть ценности нужды, недостатка, по цивилизованным меркам, - выживания.

Постмодернизм центра есть игра. Игра жизни, жизнь как игра. Обычно постмодернизм обвиняют в том, что он действительность превращает в игру. Но это не так. Уж скорее наоборот: постмодернизм делает игру действительностью, оттесняя на обочину, загоняя в маргиналии доигровую или неигровую реальность. Не приходится доказывать, что играют от избытка сил, от того, что их много, что они переливают через край. Играют там, где интересно, весело и азартно живут, где рискуют, спотыкаются, падают, но верят в успех и потому многого достигают. Игра входит сущностной чертой в любой постмодернизм, в постмодернизм как таковой. Игра - его эмблематическая фигура. Но в случае периферийного постмодернизма игра получается какой-то вымученной, отчаянной, с надрывом - нечто вроде пира (игры) во время чумы. Исчезает легкость и самодостаточность, свойственные постмодернизму центра. Жить играя, «как если бы», ad hoc-ратно, можно только в достаточно развитой, богатой и благополучной стране. Где, как в Голландии к примеру, правительство платит фермерам за то, чтобы те не производили много.

Существенна разница между центром и периферией постмодернизма в плане духовности. На стороне центра она фиксируется (завязывается, если быть точным) в виде постматериальных ценностей, на стороне периферии - ценностей нематериальных. Разница, надо сказать, существенная, принципиальная. В первом случае очевидна характерная для естественноисторического развития последовательность: сначала преобладали материальные ценности; ими люди, надо полагать, насытились и потому потянулись к высшим, именно постматериальным ценностям. Собственно материальные ценности служат здесь реальной почвой, исторической органикой, если хотите, на которой постматериальные ценности только и могут расцвести. Есть куда пускать корни, с чего брать соки. Духовность, создаваемая постматериальными ценностями, как нельзя лучше подходит современному, сильно изменившемуся, по сравнению с прошлым, миру. За ней стоит сознательный и свободный выбор явно окрепшего в своей бытийной самостоятельности человека, человека, активно наращивающего свои требования-претензии к жизни. Это не аскеза, а всесторонность и жизненная полнота. Ничто человеческое субъектам и носителям такой духовности действительно не чуждо. Грубо говоря, постматериальные ценности - это тот случай, когда «не в деньгах счастье», но деньги есть, их вообще-то достаточно, хватает. И наоборот, нематериальные ценности - это когда «не в деньгах счастье», и при этом денег действительно нет, их хронически не хватает.

В противоположность духовности центра, духовность периферии вневременна. Она складывается не вслед, не на основе, а всегда как бы вопреки реальному течению жизни. Это по сути духовность традиционного общества, уходящая своими корнями в родо-племенную мифологию бытия. Ей никогда не предшествовал полноводный исторический поток материальных ценностей. Она поэтому неустранимо аскетична. Духовность, рожденная бедностью, лишениями, недостатками, а не богатством, избытком, полнотой жизни. Здесь Благо не снимает (в диалектическом смысле) блага, а, как правило, противостоит им в виде универсальной нравственной антитезы. Что-то вроде твердого морального духа в условиях всеобщей разрухи.

Постматериальные ценности не столь однозначны и жестки, как ценности нематериальные. Они пластичны, неавтоматичны, допускают большую свободу действий. Позволим себе еще раз процитировать Инглхарта: «В весьма ненадежном мире обществ, где доминировала забота о средствах к существованию, несомненнно, важной психологической потребностью была потребность в абсолютных критериях, а также в представлении о некоей непогрешимой высшей силе, заботами которой все в конечном счете уладится». В постмодернизме «ничто не гарантированно», потому что гарантирована, обеспечена базовая определенность бытия - жизнь, или выживание.

В условиях периферийности и исторической неподготовленности, или запоздалости, что здесь одно и то же, постмодернизм, может быть, даже опасен. Периферия выживает, центр живет. Здесь - суровость и необустроенность бытия, там - его гедонистическая полнота, граничащая с известной рафинированностью и расслабленностью. «Что русскому здорово, то немцу - смерть» - любим мы повторять в данной связи. К постмодернизму, однако, это неприменимо. Уж скорее наоборот: что немцу-постмодернисту здорово, то русскому-полумодернисту смерть.

Возьмем, для иллюстрации, структурный аспект общественной жизни. На Западе (в постмодернистском центре) он настолько крепко выстроен, настолько определенен и однозначен в своем функционировании, что даже если сделать его децентрированным (децентрированная структура Дерриды), он все равно будет работать эффективно - даже более эффективно, чем до этого. И общество не рассыпется, не погрузится в пучину хаоса и беспредела, а, напротив, станет еще более динамичным, сбалансированным и перспективным.

Для устойчивости общественной системы и ее успешного развития требуется теперь иная мера разнообразия. Развитые демократии, кажется, успешно отвечает на этот вызов времени. Тут только одно неудобство, да и то для властей. Его образно выразил Шарль де Голль: «Трудно управлять страной, в которой 500 сортов сыра». Убедительным примером структурного расшатывания в сфере управления является переход от иерархической жесткой структуры к матричной (сетевой или ad hoc) организации в передовых индустриальных странах. У нас, на постмодернистской периферии, структурализация жизни совсем не та. Существующие структуры в целом неустойчивы, а попытки внести в них больше разнообразия, сделать более гибкими, вибрантными («дрожащими» на манер античных атомов) заканчивается, как правило, неудачей - развалом самих этих структур. Что называется, от греха подальше - пусть уж хоть как-то скрепляют нашу жизнь те и такие структуры, которые есть. Иначе говоря, постмодернистская тряска структур в нашей конкретной ситуации несет с собой непредсказуемые последствия. Лучше не трогать.

Еще одна иллюстрация - шизоаналитические инверсии постмодернизма. И опять ничего страшного, никакого срыва и мазохистского расшатывания. Перед нами, естественно, не клиника, не нечто патологически расстроенное и необратимое, а попытка вырваться из смирительной, или нормализующей, рубашки социальных кодов, которые делают жизнь человека сверхдетерминированной, исторически предопределенной, а посему нетворческой, малопродуктивной. Цель все та же - сделать социальную нормативность, а через нее и социальную среду в целом более пластичной, человечески податливой. Подойти к грани, границе, но ни в коем случае не переходить ее; всегда иметь тыл и быть «обратимым».

Мне понятна обеспокоенность Е.В.Золотухиной-Аболиной, когда она риторически вопрошает: а не несет ли постмодернизм с собой «распад сознания»? Разумеется, несет. Только - нашего, как исторически незрелого или, что еще хуже, безжалостно и регулярно ломаемого (царизм - большевизм - либерализм). Западному это не грозит. Запас рационально-аналитической прочности в нем настолько велик, что в буквальном смысле расшатать его постмодернизму никогда не удастся. Западное культурное сознание, надо сказать, переваривает постмодернистскую критику с немалой для себя пользой. Исходно разрушительная энергия этой критики довольно успешно трансформируется в адаптационную, само культурное сознание от этого становится более рефлексивным и мобильным.

Периферия наполовину, если не на две трети пленена модернистской методологией, ее установками, принципами, категориями. И потому многое воспринимается неадекватно, с предубеждением и нежеланием входить в детали. Между тем детали, вариации и другие «микро» играют в постмодерне исключительно важную роль. В них упирается, на них выходит постмодернистское различение, как его понимает в частности Деррида.

Особенно раздражает нас, судя по публикациям, постмодернистская поверхностность. «Скольжение по поверхности» звучит как приговор. Однако о чем, о какой поверхности идет здесь речь? Да, постмодернизм отрицает сущностную, как, впрочем, и любую другую вертикаль, эссенциалистскую иерархию, субординацию, вообще структуру. Но зато он развивает и по-своему обустраивает горизонталь общественной жизни людей. И, видимо, это правильно.

Вот поучительная картинка, правда с нашей жизни. У одного очень известного политического лидера на встрече «с народом» спросили:

А где гарантия, что, придя к власти, Вы со своей командой не станете воровать?

Гарантия здесь, последовал ответ, может быть только одна - моя совесть.

И зал с одобрением закивал головами. А зря! Ответ, по меньшей мере, спорен. И уж точно не адекватен тем демократическим задачам, которые стоят перед нашей страной. Демократия не строится на уходящей в глубины человеческой психики совести, хотя настоящая демократия определенно не может быть и бессовестной.. Вместо этой нравственно-метафизической вертикали она выстраивает открытую для обозрения и контроля горизонталь в виде так называемой системы сдержек и противовесов, институтов гражданского общества, правовых механизмов разрешения конфликтов, технологий компромисса и т. д. В эффективности такого строительства сомневаться не приходится. Противоположная перспектива определенно шаткая. Хорошо, если у руля власти встанет человек с совестью. А если без оной или с другой какой моральной червоточиной? Чужая душа, как известно, - потемки; избирательной кампании это глубинное затемнение не выявить, не различить: она ведь тоже поверхностна. Выходит, коррупции и казнокрадства не избежать? «Демократический» отчет перед совестью как две капли воды похож на ответственность царя-батюшки перед Богом. Чем это закончилось, мы хорошо знаем.

Вообще мы страдаем тем, что можно было бы назвать интеллектуальным диггерством: все зарываемся, копаем и считаем, что чем глубже, тем истиннее. И потому, наверное, наши истины так метафизически сумрачны, так удручающе серьезны. Постмодернизм же, отказавшись от абсолютных стандартов и ценностей, вместе с Умбертом Эко учит истины смеяться. Постмодернисты чаще, чем их исторические предшественники и оппоненты, улыбаются жизни, и она им тоже чаще отвечает взаимностью. Очень интересная информация для размышления над постмодернистской поверхностностью содержится в широко известном высказывании Поля Валери: «Самое глубокое это кожа». То же можно сказать и о «коже» земли - ее поверхностный плодородный слой вовсе не нуждается в глубинах магмы. Не вообще, конечно, а с практической, сельскохозяйственной точки зрения. От данной поверхности ни много ни мало зависит наша жизнь. Кстати, горизонтальные, «поверхностные» связи являются доминирующими и в структурах гражданского общества, которое нам еще предстоит создавать. Может, действительно лучше и продуктивнее смотреть не «в», а «на»? Мне вообще-то симпатична постмодернистская попытка создать поверхностную, или горизонтальную, модель общества, общества, свободного от утопий будущего и мифов прошлого.

Огульная и, по сути, модернистская критика постмодернизма сама нередко оказывается поверхностной - но не в постмодернистском, а в банальном, отрицательном смысле этого слова. Когда, например, постмодернизму адресуют упреки в том, что его идеи «не могут являться фундаментальным комплексом научного построения», то это иначе как скольжением по поверхности не назовешь. Ибо постмодернизм принципиально антифундаментален, его интересуют не комплексы, а децентрирпованные, или рассредоточенные, множества, а на науку - привелигированную позицию, которой в принципе не должно быть, он никогда не претендовал. Уж если и вести здесь речь о построениях, то скорее литературных, нарративных, но никак не стандартно научных. Отсюда еще один вывод: постмодернизм можно критиковать только имманентно, на его собственном поле, а не извне, в терминах других мировоззренческих позиций.

Судя по всему, наши отечественные постмодернисты занимаются не своей, т. е. не отечественной, проблематикой. Ничего странного или поразительного в этом, заметим, нет. Не «своим» делом мы занимаемся не только в интеллектуальной сфере. Импортируя «ножки Буша» и подрезая тем самым крылья отечественным фермерам, мы умножаем рабочие места в сельском хозяйстве США. А вывозя отечественный капитал, русские, пусть теперь и «новые», укрепляют западные валютные рынки. Конечно, наука не знает географических и политических границ. И все же играть, а постмодернизм, как уже отмечалось, играет везде, в т. ч. и в науке, - все же играть на своем поле легче. Увы, в плане проблем, реально стоящих за постмодернистским эпатажем, мы почему-то предпочитаем играть ( и, естественно, проигрывать) в гостях, на выезде.

Выходит, мы участвуем и в постмодернистском низвержении с исторического пьедестала разума, прогресса и эмансипации-свободы? Ничуть не бывало. И дело здесь не в наших интенциях и рефлексиях, а в том, что ничего подобного в постмодернизме не наблюдается. Западный мир, а именно о нем здесь речь, буквально вскормлен этим метанарративным, по постмодернистской терминологии, триединством и вряд ли способен отказаться от соответствующего жизненного - и материального, и интеллектуального - комфорта. Постмодернизм беспощадно критикует не сами по себе разум, прогресс эмансипацию, а их новоевропейскую версию, их просвещенческий проект. Разум - за то, что слишком, упрямо инструментален и мало коммуникативен, что универсальность в нем несовмесима с локальностью и индивидуальностью. Прогресс- за техногенность, наращиваемую за счет и в ущерб культурогенности. Эмансипацию - за трудности совмещения индивидуальной свободы и общественного порядка, за явно возросшую диспозиционность, или предрасположенность, научного знания к его манипулятивному использованию. Общая задача, как ни странно, остается прежней - максимизировать эффективость, правда, теперь уже не в социально-технологическом, а в гуманистическом, собственно культурном смысле.

В отношении постмодернизма, его недостатков и соблазнов нам, право же, беспокоится нечего. С одной стороны, мы не настолько близки к Западу, чтобы считаться «своими», т. е. наслаждаться партнерством, чувствовать себя равными среди равных. А с другой - мы и не настолько (недостаточно) отличны от Запада, чтобы привлекать к себе внимание, но уже как к интеллектуальной экзотике. Есть тут, впрочем, и третья сторона, вернее обстоятельство: центр-периферийная взаимосвязь в современном мире далеко не та, что была в прошлом. Это не Рим и варвары, которые спокойно могли обходиться друг без друга. Нынешняя глобальная ситуация буквально бросает нас в объятия друг друга. Объятия не всегда приятные, особенно для периферии. Но и для центра то же: в нем не могут не отдаваться, не могут не сказываться болезни и напряжения периферии. Выбора, однако, нет. Не в силах что-то изменить здесь даже центр, хотя именно он создал эту глобальную ситуацию и в принципе ее возглавляет.

Что ожидает постмодернизм в будущем, апологетом которого он выступает, никто с определенностью сказать не может. Тут, заметим, в полной мере сказывается природа самого постмодернизма, для которого неопределенность, многосмысленность - одна из базовых ценностей. Напротив, поиск определенности и незыблемых оснований - это модернизм. Ясно тем не менее одно - в лице западной цивилизации человечество подошло к какой-то судьбоносной черте в своем развитии. Нарастает ощущение границы, порога, предела, категорическое требование обновления. На этом-то и акцентирует наше внимание постмодернизм. Иными словами, он отвечает, пусть и не всегда адекватно, не всегда внятно и убедительно, на реальные вызовы и опасности современной исторической ситуации.

Рискнем предположить, что постмодернизм подводит черту под типом развития, заданным первым осевым временем в истории человечества и одновременно предстает симптомом вызревания второго осевого времени, призванного, по Ясперсу - автору этой концепции, создать «настоящих людей», подлинного человека. Настаивая на исторической значимости «единицы», личного достоинства каждого отдельного человека, перспективы и ценности Другого, постмодернизм несомненно работает на грядущий тектонический сдвиг истории.

Подводя итог проделанной работе, можно сказать, что наше отношение к постмодернистской ситуации современности достаточно сложное, но не безнадежное. Продолжая сдавать хвосты по модернизму, мы можем и должны искать свой путь к постмодернизму. Не особый, что привычнее в России, к чему она более предрасположена, а именно свой - отталкивающийся от национально-исторической специфики, но не игнорирующий и некоторые общие закономерности, ориентированный на собственные ресурсы и силы, но открытый миру, его кооперативным возможностям, универсальной человеческой коммуникации. На этом пути мы наверняка найдем себя как действительно современное общество, а мир, современный мир, - нас.

 

 

 

 

Bloch E. Nonsynchronism and Dialectics // New German Critique, 1977, 11, p.22.

Тоффлер О (А). Футурошок. - СПб, 1997. - С. 31.

* О жизненной укорененности постмодернизма в западную культуру свидетельствует, в частности,

издание соответствующих практических руководств. См. в этой связи: Boyd A. Life's Little

Deconstruction Book. - N.Y, 1999. В рекламном представлении

данной книги сказано, что это - «доступный Деррида», «удобный Фуко».

Гегель Соч., Т.IV. - М., 1959. - C. 2.

• Вот что пишет в данной связи В.Велш: «Постмодерн хотя и появляется «после Нового

времени», но по сути дела никак не «после модерна». Более того, он совпадает с модерном

ХХ столетия, отличаясь от него лишь интенсивностью: то, что впервые было выработано

этим модерном в высших эзотерических формах, постмодерн осуществляет на широком

фронте обыденной реальности» (Велш В. «Постмодерн». Генеалогия и значение одного

спорного понятия // Путь. - М., 1992, 1. - С. 132-133.

* Центр-периферийное разграничение здесь - отнюдь не частный исследовательский прием,

а методологическое обращение к общесоциологическому миросистемному

подходу, который ныне с успехом конкурирует с формационным и цивилизационным.

Подробнее о миросистемном анализе см.: Civilizations and World Systems: Studying

World -Historical Change / Ed. By S.K. Sanderson. Walnut Creek (CF), 1995.

См., например, рецензию В.Л. Иноземцева на книгу Алена Турена «Сможем ли мы жить

вместе?» во 2-ом номере «Вопросов философии» за 1998 г. (с.190).

Инглхарт Р. Постмодерн: меняющиеся ценности и изменяющиеся общества //

Полис. - М., 1997, 4. - С. 23.

Инглхарт Р. Op. cit., C. 20.

См.: Золотухина-Аболина Е.В. Постмодернизм: распад сознания? // Общественные

науки и современность. - М., 1997, 4.

См.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. - М., 1991. С. 53, 154.

 

Гречко Петр Кондратьевич

профессор, доктор философских наук, заведующий кафедрой социальной философии факультета гуманитарных и социальных наук Российского университета дружбы народов (Москва).