Гречко П.К.

 

ФИЛОСОФИЯ ПОСТМОДЕРНИЗМА

 

Трудная это задача - писать о постмодернизме. Нет сегодня слова более популярного («частотного»), но и более неопределенного, многозначного, чем «постмодернизм». Дело, разумеется, не в слове самом по себе, хотя есть здесь и такой аспект, о чем ниже, а в том понятии, которое за ним стоит, и еще дальше - в самой предметной реальности, которая в этом понятии отражается, выражается и представляется. В данной связи, кстати, можно провести различие между постмодернизмом и постмодерном (постмодернити) и считать первое словом, понятием (концепцией, теорией), а второе - содержательным референтом, социальной реальностью, исторической эпохой как таковой. Но поскольку одного не бывает без другого, а слова, понятия и прочие умственные «испарения» всегда были и остаются составной частью социальной реальности, то постмодернизм и модерн резонно рассматривать как единое целое, а иногда даже и как синонимы. Такое словоупотребление во всяком случае можно встретить в нашей литературе: эпоха постмодерна и эпоха постмодернизма.

Трудности вербализации и концептуализации постмодерна объясняются в конечном счете его необычайной сложностью, многомерностью и разноликостью. Амплитуда восприятий, объяснений и оценок здесь поэтому очень широкая: от однозначно положительного «да» до резко отрицательного «нет». Для одних постмодерн, постмодернизм - самая общая характеристика современной исторической ситуации, для других - только модное, намеренно эпатирующее литературное течение. Для кого-то это мандат, пропуск в XXI век, а для кого-то, напротив, - консервативное возвращение к декадансу и нигилизму конца XIX - начала XX в. Одни находят в постмодернизме апологию современных информационных технологий, электронных средств массовой коммуникации, глобального мира, эстетизма и гедонизма резко вырвавшихся вперед обществ и стран, так называемого «золотого миллиарда», другие - прямо противоположное, а именно: непреклонно негативное отношение к техногенным характеристикам современного общественного развития, решительный протест против нивелирующей всех и вся глобализации, искреннюю симпатию к воззрениям и целям экологистов, амармистов, натуропатов и прочих альтернативников. Одни авторы связывают с постмодернизмом дальнейшее раскрепощение сознания, расширение его творческих горизонтов, другие же не устают сетовать на то, что постмодернистская стратегия это сознание разрушает, затягивая его тучами «культурного Чернобыля», «повседневного апокалипсиса» и другой сумеречности. Самое поразительное, что в постмодернизме все это действительно можно найти. Он неоднороден, во многом, если не во всем, противоречив, что, видимо, говорит о его продолжающемся становлении, трудностях роста, так сказать. Кое-кто, правда, уже торжествует по поводу его смерти. Не станем ничего оспаривать. Заметим только, что в философии ничто и никогда не умирает. Кроме, естественно, пены, «шума времени», которые всегда нужно отделять от глубинного, сущностного тока.

Вернемся, однако, к слову «постмодернизм». Претензии к нему вообще-то оправданы. Особенно смущает и дезориентирует здесь приставка «пост». Она - сама неопределенность, ибо указывает только на некий формальный временной переход, на «после», «вслед», «позже», но никак не на содержательную сторону процесса, на то, переходом к чему он, этот процесс, является и как конкретно осуществляется. Неопределенность, которую несет с собой приставка «пост», уступает по силе, пожалуй, только неопределенности частицы «не» в отрицательных определениях, таких как «биология - это не наука», «стол - это не стул» (а что - можно перебирать до бесконечности). Подобные определения считаются логически несостоятельными. От несостоятельности, неизбежного и позорного падения приставку «пост» спасает, видимо, только то, что она, в отличие от частицы «не», стоит ближе к «остову», или корню, слова и по сути подпирается им.

Приставка «пост» неопределенность «постмодернизма», однако, только открывает. Продолжает и усугубляет ее сам «модернизм», правда, уже своими содержательными, а не формальными (грамматика) аспектами. На полурусский (post - латынь) «постмодернизм» переводится как «после или позже модернизма». Совсем же по- русски звучит так: «после современности». Какой такой современности, спрашивается. Может быть, нашей, теперешней? Нет, «теперешнее или сегодняшнее время» представлено самим постмодернизмом. Там, разумеется, где он появился, где его родина, где он «у себя дона» - на Западе. Та современность, после которой идет постмодерн, постмодернизм, называется Новым (modern) временем. В этом смысле современность, как ее обычно понимают, и «модерность» (модерн, модернити) не одно и то же. Модерное (Новое) время есть исторически первая современность, последовательно сменяемая исторически второй современностью, в качестве которой как раз и выступает Постмодерное время (постмодерн, постмодернизм).

Можно, впрочем, зафиксировать здесь и иную последовательность. Но тогда нам придется рассматривать постмодернизм в несколько суженном виде - как явление искусства, художественной культуры, и только. «Пост» в таком случае будет подводить черту под символизмом, кубизмом, конструктивизмом, футуризмом, супрематизмом, - словом, под модернизмом - самым заметным и продуктивным направлением в искусстве и литературе конца XIX -начала XX века, характеризовавшимся эстетическим релятивизмом, гипертрофированным динамизмом, отказом от классических форм и традиционных стилей, культом новаторства и художественного экспериментирования. Можно понять в данной связи тех авторов, которые видят в постмодернизме простое продолжение или возрождение культурного модернизма, неомодернизм.

Вот что пишет, например, В.Вельш: «Постмодерн хотя и появляется «после Нового времени», но по сути никак не «после модерна». Более того, он совпадает с модерном ХХ столетия, отличаясь от него лишь интенсивностью: то, что впервые было выработано этим модерном в высших эзотерических формах, постмодерн осуществляет на широком фронте обыденной реальности». Нам, однако, представляется, что достаточных оснований для такого совпадения нет. Разница тут не в нюансах и акцентах, а в принципах и подходах. Не в средствах даже, а в устремлениях, порывах, целях. При всей своей нетрадиционности, критичности и радикальности модернисты все же тосковали по трансценденции идеалу вечной, гармоничной, подлинной реальности. Расшатывая и отвергая одни абсолюты, они с энтузиазмом создавали другие. За реальностью - грубой, земной, мишурной - модернисты искали сверхреальность, сверхжизнь, некие параллельные миры, фундаментальную целостность, супраментальный разум, всеобъемлющую Идею. Действительность для них была безобразной, чистое и прекрасное сохранялось только в искусстве.

Постмодернизм лишен всех этих «недостатков», он весь в жизненной данности, т. е. посюсторонности, сиюминутности, повседневности. Для него картина в художественном музее и ее репродукция в отрывном календаре эстетически равноценны и одинаковы важны - правда, для разных (но одинаково комфортно себя чувствующих) людей.

Главное, однако, не в этом. Главное в том, что культурный постмодернизм есть только одна из составляющих постмодернистского комплекса. Важная, во многом даже доминантная (основные идеи постмодернизма действительно вызревали в лоне литературы, живописи, скульптуры и архитектуры, в изобразительных и повествовательных искусствах), но все же и только одна из - есть и другие. У постмодернизма более широкая генетическая база и более мощное, поистине социально-историческое звучание. В теоретико-познавательном плане, например, его вернее было бы назвать постструктурализмом. А как социальная теория - это несомненно радикальный плюрализм.

Радикальный плюрализм представляет собой новую социальную парадигму, приходящую на смену двум предшествующим - коллективизму, и, в особенности, индивидуализму. Последние к концу ХХ столетия перестали эффективно работать, по сути исчерпали себя, и потому потребовалась замена. Плюрализм пришелся как нельзя кстати. В отличие от традиционного коллективизма плюрализм несет с собой уважение личного достоинства человека (каждого индивида), а в противоположность индивидуализму индустриальной эпохи, он поощряет и утверждает коммуникацию с Другим. Отсюда - постмодернистский молекуляризм. Не один (индивидуализм-атомизм) и не все (коллективизм-тоталитаризм), а некоторые, своеобразное микроообщество. Я плюс Другой, мой жизненный мир и Другие. Другой не как объект наблюдения и монологического вопрошания, а как субъект диалога, в котором ставятся под сомнение предубеждения и предпосылки своей собственной самости. Постмодернистское Я не может сформироваться в зеркале по- модернистски исключенного и молчащего Другого. Здесь не «возлюби ближнего своего как самого себя» (это все-таки эгоцентризм), а совсем наоборот: возлюби самого себя как ближнего своего. Другой как alter ego - второе Я. Синтезирующий и одновременно трансформирующий потенциал плюрализма огромен. С ним мы вправе связывать надежду на превращение индивидуалиста в подлинную личность (индивидуальность), а тоталитарной коллективности - в истинную общность, коммунитарную (community) солидарность.

Таким образом, под модерном, за которым следует постмодерн (постмодернизм), все-таки правильнее понимать нововременную (Новое время) историческую эпоху. Модерн, добавим, - термин очень выразительный. Он прямо говорит о своем содержании - это модернизация. Постмодерн, соответственно, постмодернизация, постиндустриализм. Что касается постмодернизма, то его можно квалифицировать как идеологию постиндустриального или информационного общества

 

Модерн и постмодерн

Обратимся опять к приставке «пост». Ее «после», в нашем случае во всяком случае, не имеет ничего общего с плавным переходом от одного к другому, с простой филиацией идей. Вообще семантика «пост» достаточно радикальна: «после» в ней всегда нагружено, соседствует с «концом», «закатом», «смертью». Это, конечно, преемственность, но преемственность особого рода - разрыва, отрицания и противостояния. В постмодернизме она проявляется в полной мере.

Постмодернизм выступит в качестве социально-исторической фронды, т. е. опровержения, критики, иронии и насмешки, современного в смысле модерного времени. Речь идет, разумеется, не о хронологии, а о том, чем она, эта хронология, наполнена - о социокультурном содержании Нового (модерн) времени, а еще точнее - о тех идеях или ценностях, которые были положены в его основу.

Для духовной основы Модерна характерны прежде всего три идеи - Разума, Прогресса и Эмансипации. Главное в этом триединстве - Разум, от него зависят и Прогресс, и Эмансипация. За что же их можно критиковать?

Важно понять, что постмодернизм беспощадно критикует не сами по себе разум, прогресс эмансипацию, а их новоевропейскую версию, их просвещенческую (век Просвещения) заданность или определенность. Разум для постмодернизма плох тем. что он слишком, упрямо инструментален (занят в основном определением целерациональной эффективности человеческих деяний) и мало коммуникативен (любит монолог, а не диалог, игнорирует человеческую участливость, радость взаимопонимания и т. п. «нежности»), что универсальность в нем несовместима с локальностью и индивидуальностью. Что он, далее, всеяден: с одинаковым успехом строит дворцы и тюрьмы, атомные станции и атомные бомбы, воздушные лайнеры и планы по их захвату с пассажирами-заложниками на борту. В прогрессе постмодернизм не устраивает прежде всего его техногенность, имеющая мало общего с истинно человеческими претензиями к жизни: с субъективной удовлетворенностью от нее, с совершенствованием нравственности и морали, с расширением возможностей для свободного и индивидуально позитивного выбора, с экологически чистой средой обитания и т.д. Прогресс действительно несет с собой массу отрицательных последствий; он всегда что-то лечит, но при этом что-то и калечит. Что касается эмансипации, то ее постмодернизм критикует за трудности совмещения индивидуальной свободы и общественного порядка, за то, что научное знание, увы, не освобождает от суеверий и предрассудков (в самых продвинутых странах полно астрологов, гадалок и прочих торговцев сверхъестественным), что вместе с развитием науки растут и силы, обогащающиеся за счет манипулятивного использовании ее приложений и материализаций (одни пиар-технологии чего стоят), за то, наконец, что обещанное эмансипацией освобождение человека от зависимости, угнетения и неравенства так и не наступило.

Таким образом, соблазнительно-благостные картины Разума, Прогресса и Эмансипации, ставшие исторической достопримечательностью Модерна, в условиях Постмодерна явно теряют свою привлекательность. Рассказами о «естественном свете» Разума, о «роге изобилия» Прогресса, об «исторически-осевом» значении Эмансипации теперь никого не обманешь. Так во всяком случае считают постмодернисты, называющие данные рассказы мета- или гранднарративами* . С помощью этих «больших рассказов» Модерн легитимировал, т. е. оправдывал и укреплял, свойственный ему образ жизни (занятие наукой, стремление к процветанию, борьбу за демократию).

Постмодернизм характеризуется недоверием к метанарративам, убеждением в их полнейшей интеллектуальной и исторической несостоятельности. Точнее, он критически настроен по отношению к «мета» и «гранд», а не к самим по себе нарративам. В этом проявляется его исконная нелюбовь к «большому», его микрофилия, намеренно противопоставляемая макро-, и мегафилии Модерна.. Вообще же постмодернизм с успехом пользуется нарративной методологией. Не объяснением, не доказательством, а именно и только повествованием, рассказом о чем-то региональном, местном, локальном - словом, «микро». Нарративный дискурс или стиль философствования - это рассказ о том, что с вами произощло, что касается вас лично, к чему вы причастны, относитесь заинтересованно, ангажированно. Академическая абстрагированность, холодная рассудочность, логическая рафинированность, теоретическая чистота - все это для постмодернистской нарратологии неприемлемо, все это ею так или иначе преодолевается и отбрасывается.

Постмодернизм есть не только критика Модерна-модернизма, но фактически всей предшествующей интеллектуальной традиции, радикальный разрыв с ней. На Западе эта традиция, как известно, уходит своими корнями в античную почву. Если древнегреческий мыслитель, выражая универсальное, поистине космическое чувство меры, говорил «Ничего слишком», то постмодернист утверждает прямо противоположное - «Ничто не слишком». Если Лютер упорствовал «На том стою и не могу иначе», то постмодернист настаивает на другом «На том стою, а могу как захочу».

Приведем еще несколько иллюстраций постмодернистской оппозиции в философии. Модернизм отличается тем, что можно было бы назвать интеллектуальным диггерством: все зарывается, копает и считает, что чем глубже, тем истиннее, совершеннее, благотворнее. И потому, наверное, его истины так метафизически сумрачны, так удручающе серьезны. Для постмодернизма же все истины относительны, а еще точнее - поверхностны, и это принципиально. Постмодернизм отрицает эссенциалистскую, или сущностную, вертикаль (иерархию, субординацию) общественного бытия. Но зато он развивает и всесторонне обустраивает его горизонталь.

Очень интересная информация для размышления над постмодернистской поверхностностью содержится в широко известном высказывании Поля Валери: «Самое глубокое это кожа». То же можно сказать и о «коже» земли - ее поверхностном плодородном слое. Вовсе не нужно лезть в магмические глубины земли, чтобы снимать богатые урожаи на ее поверхности-почве. Кстати, горизонтальные, «поверхностные» связи являются доминирующими и в структурах гражданского общества, которые атрибутивны для демократии.. Может, действительно лучше и продуктивнее смотреть не «в», а «на»? Постмодернистская попытка создать поверхностную, или горизонтальную, модель общества, общества, свободного от утопий будущего и мифов прошлого не может не привлекать внимания - она по-своему симпатична.

Постмодернизм принципиально антифундаментален, его интересуют не субстанциональные единства и предельные (метафизические) причины, а децентрированные, или рассредоточенные, множества, короче - различия. Под «общей работой законов» постмодернизм ищет и находит «игру особенностей». Иными словами, в основу бытия постмодернизм кладет различия. Единство, тождество у него «кружит вокруг Различного». Различия - последняя реальность, за ними уже ничего нет. Постмодернизм - это предельное раскрепощение частей. Он, по словам Лиотара, объявляет настоящую войну Целому.

Вся модерная гносеология (эпистемология) строилась и строится вокруг некоего инвариантного и универсально мыслящего «Я», в ориентации на единого и неделимого субъекта. Картезианское cogito, кантовское трансцендентальное единство апперцепции - наглядные тому подтверждения. Постмодернизм децентрирует и тем убивает субъекта познания, превращая его в место, топос, пересечения различных дискурсивных практик, в необозримое поле персональной идентичности, в «концептуальный персонаж», кочующий в поисках наслаждения по различным жизненным текстам.

Постмодернизм - радикальный разрыв с прошлым. Радикальный, но не тотальный. И чтобы это стало понятным, отметим, что постмодернистский радикальный разрыв с прошлым носит имплозивный* характер. Имплозия - это уникальный исторический взрыв. Проистекает он не от недостатка, ограниченности, бедности, неполноты, а как раз наоборот - от переизбытка, развитости, богатства, переливания через край. Выражаясь по-другому, на Западе - родине постмоденизма человек в полной мере вкусил плоды модерна, или индустриальной цивилизации, пресытился разумом, прогрессом, эмансипацией и потому возжелал чего-то большего. К этому его толкает сама жизнь, логика последовательного продвижения вперед, развитие уже развитой системы, превращающей любую аннексию (покушение на ее системность, целостность) в ту или иную коннексию. Выход на постмодернистскую перспективу есть не только его want («просто хочу», хотя и это тоже), но и need («я обязан», «мне необходимо»). Имплозия есть «взрыв вовнутрь» - на «переваривание» богатства, избыточности, на укрепление и динамическое позиционирование системы. В отличие от эксплозии, «взрыва вовне» - на разрушение, распад, детерриториализацию системы.

Сказанное также означает, что постмодернизм органичен и естественен там, где ему предшествует, где его исторически подпирает модернизм. Только там, где люди прошли солидную школу разума, прогресса и эмансипации, по-настоящему «проварились» во всем этом, постмодернизм становится желанным и понятным, в нем можно с успехом ориентироваться. Это как в живописи: только тот, кто прошел школу рисования, кто был и есть (могу, но не хочу) хороший рисовальщик, - только тот может эффективно и высокохудожественно экспериментировать с формой, «искажать», к примеру, лицо, фигуру, другие фрагменты изображаемого человека. В отсутствии такой последовательности получается не художественное творение, а примитивная поделка, худосочная претензия на гиперновизну, «современный стиль», «последнее слово» и т. п.

Соотнося постмодерн (постмодернизм) с модерном (модернизмом), мы невольно выходим на проблему их историчности. И естественно встает вопрос о временных границах постмодерна, постмодернизма. С какого времени можно вести его отсчет? Предлагаются различные ответы. Некоторые авторы называют даже точную дату его рождения - май 1968 г., время студенческих демонстраций во Франции. Видимо, исторические эпохи с такой точностью не обозначаются. И все же рубеж 60-х - 70-х годов ХХ века действительно можно считать началом эпохи постмодерна.

Но если судить о времени по собственной, а вернее было бы сказать, по мировоззренческо- методологической размерности постмодернизма, то это несомненно презентизм* - абсолютизация настоящего, здесь-и-теперь бытия. К настоящему в постмодернизме притягиваются или стягиваются все времена: прошлое - да, пожалуйста, но только как прошлое настоящего; будущее - прекрасно, но опять же как будущее настоящего. И даже презентизм не совсем точно передает темпоральный гедонизм постмодернизма. Он ситуативен до мига, мгновенья, хотя последнее вообще-то может быть из любого времени. Нет, это не классическое «остановись, мгновенье...» и не экзистенциалистское временение. Тут все дело в переходе от одного мгновенья к другому, в самом процессе перебора, «переключения» мгновений. Классика, модерн стремились, остановив мгновенье, перевести его в вечность. Постмодерн вечности просто не знает; он постоянен и в этом смысле вечен только в одном - в непрестанном движении, перепрыгивании с одного мгновенья на другое. Тут в полной мере переживается сама мгновенность. Строго говоря, презентизм атемпорален, он, по сути, убивает время, с удовольствием и без всякого стеснения цитируя любое историческое время, а в нем - уклады, стили, формы жизни, навсегда казалось бы забытые нормы, ценности, идеалы, вкусы. Поэтому, наверно, посмодернизм нередко выглядит как неоархаика. Это, кстати, можно понять и исходя из логики исторического восхождения: покорив вершину, дальше можно только спускаться.

Если же ставить вопрос о времени в его привычной для нас последовательности, то постмодернизм следует располагать в будущем, а также на переходе от настоящего к будущему. Переход здесь даже предпочтителен, поскольку это отвечает некой общей установке постмодернизма - на переломы, просветы, вырезы, края, трещины, обрывы. Постмодернизм в высшей степени современен. В высшей - потому что намеренно забегает вперед, опережает время, потому что высота, пик его в будущем. И потому, наконец, что исторически время постмодернизма (постмодерна) действительно течет из грядущего.

Деконструкция

Начнем с уточнения самого термина «деконструкция». Он неоднозначен. Многие никак не могут избавиться от негативности его фенологической ассоциации с деструкцией. Отсюда всего один шаг до объявления французского философа Жака Дерриды - автора программы деконструкции, терминатором философского и вообще любого другого дискурса. Такая квалификация деконструкции не просто неточна - она неверна по существу. Кстати, если уж мы говорим о терминологических тонкостях, то нельзя не заметить, что наряду с отрицанием де нельзя не видеть здесь и утверждения, солидарности- преемственности кон (лат.con - с, вместе): де-кон-струкция.

Деконструкция - философский метод постмодернизма. Есть в нем, разумеется, и деструктивность. Но главное все же - конструктивность (конструирование нового), особенно по отношению к различиям. Деконструкция их выявляет, утверждает и поощряет, направляя всю свою критическую энергию против всего того, что их нивелирует, подрывает, разрушает.

При общем сущностном единстве деконструкция многолика. В ней по меньшей мере различимы собственно лингвистическая (Ж. Деррида), эпистемологическая (Ж.-Ф. Лиотар), социальная (Ж. Делез, Ф. Гваттари), культурная (Ж. Бодрийар) властно-политическая (М.Фуко) формы.

Деконструкция - это особый метод чтения. А значит, она имеет дело с текстами. Установка на работу с текстом, текстами, надо заметить, является отличительной особенностью всего постмодернизма. Всякое, любое знание текстуально и состоит поэтому не из понятий, а из слов. Текст, по мысли Дерриды, есть все, вернее «все есть текст» («ничего не существует вне текста»).

В чем особенность деконструктивистского метода чтения? В том прежде всего, что направлен он на подрыв доверия ко всяким центрам и иерархиям, что деконструирование есть децентрирование. Здесь требуется пояснение. Обычная (и традиционно понимаемая) языковая конструкция имеет всегда центр. Он конституирует или утверждает ее как нечто устойчивое и относительно (интенсивно) выделенное, т. е. как собственно структуру. «И сегодня еще структура, - как справедливо пишет Деррида, - лишенная какого бы то ни было центра, представляется совершенно немыслимой». Структурное, выходит, есть то, что инициировано, обосновано и организовано центром. По логике вещей (нельзя масло обосновывать маслом же) сам центр должен быть чем-то не структурным, так или иначе вознесенным над результатом своей организующей работы. Иначе говоря, центр структуры привилегированно не структурирован. Вот как выражается на этот счет сам Деррида: «...центр, который по определению единственен, составляет в структуре как раз то, что, структурой управляя, от структурности ускользает»

О центре структуры можно говорить как применительно к отдельным элементам, фрагментам или сегментам культуры, так и к культуре в целом.

Каждая культура, что очевидно, концентрируется вокруг каких-то ценностей (Идей, Верований, Взглядов).Им гарантированы интуитивная ясность, смысловая очевидность, социально-технологическая действенность. Их разделяет и представляет подавляющее или доминирующее большинство общества. Через это доминирующим, подавляющим становится сам центр. Он становится эталоном культуры как таковой, единственной и образцово истинной реальностью. Центр рассматривает как второсортные, выдавливает на обочину жизни, загоняет «в провинцию» - словом, маргинализирует все остальные не «центральные» ценности, нормы и идеалы. Их изначально ставят в зависимое положение, окружают стеной непонимания и равнодушия. Манкирование других ценностей и идеалов, превращение их носителей в изгоев общества ведет в конечном счете к отторжению Другого, его инаковости, его непохожести на упитанных, цветущих и пахнущих представителей центра. Понятно, что такое положение вещей только по видимости благополучно и светится единством. Внутри оно напряжено, готово в любой момент взорваться. Его маргинализированные субъекты активно продуцируют штаммы нигилизма, пессимизма и вандализма.

Центр-периферийная оппозиция превращается, по сути, в оппозицию властную, силовую. Логика становится политикой. Дискурс как диалог аргументов вырождается в монолог господства и подчинения, в разновидность чисто властных отношений.

Центральное и маргинальное - такова исходная, а вернее матричная оппозиция любой, в особенности западной культуры. Бинарность - ее другое наименование. Начало бинарной структурализации всего сущего, равно как и методологии его познания было положено манихейским дуализмом света и тьмы, добра и зла. С тех пор представление всего многообразия, всех различий мира в форме парных категорий (категориальных рядов), резко, до диаметральности противопоставленных друг другу, стало чем-то само собой разумеющимся. Аполлон - Дионис, мир идей - мир вещей, общество - природа, дух - материя, мужчина - женщина и т. д. Или античность, возрождение, классицизм, реализм с одной стороны, и готика, барокко, романтизм, модернизм - с другой.

Деконструкция, таким образом, превращается в борьбу против структурно-бинарных оппозиций, подчиненных логике господина и раба, ограничивающих, если не парализующих свободу и творчество человека - когда бы и в каком бы области это ни проявлялось. Лишить структуру (систему) власти над человеком - значит, вырвать ее жало - центр, децентрировать, деконструировать ее. Устранение центра равнозначно также разрешению свободной игры бинарных оппозиций. В конечном счете через эту игру бинарность как таковая и преодолевается. В качестве метода деконструкция концептуализирует базовые правила данной игры.

Как деконструкция делается? Методик здесь много. Чаще всего бинарную оппозицию переворачивают, периферийное, маргинальное делают центральным. Уже одно это переворачивание дает интересные, часто неожиданные результаты. Но это только начало. Затем начинается челночная игра мельчайшими отклонениями, «минимальными зазорами», всевозможными уточнениями, нюансами, семантическими расширениями и подстановками, которые превращают различия как стороны бинарной оппозиции в исчезающие моменты различения, своеобразного овременения пространства «между».Центр по сути вытесняется, исчезает. «...В отсутствие центра или истока, - по убеждению Дерриды, - все становится дискурсом... то есть системой, в которой центральное, исходное или трансцендентальное означаемое абсолютно вне системы различий никогда не присутствует. Отсутствие трансцендентального означаемого (можно: просто центра. - П.Г.) расширяет поле и игру означивания до бесконечности».

В качестве примера деконструктивистского переворачивания можно указать на Бодрийяровский анализ производства и потребления. Традиционно сферу потребления рассматривают как функцию, цель производства. А вот Бодрийяр предложил поступить прямо противоположным образом - осмыслить производство в терминах его конца и переключения в сферу потребления, «кодированного обмена знаками».

Эффективно, в плане деконструкции, расссыпание текста на исходные атомарно-функциональные детали с последующей сборкой их, но уже на другой какой-то основе. Соответственно авторское понимание текста объявляется одной из читательских его интерпретаций или прочтений - никаких привилегий! Ни что сказал автор, а что «сказалось» независимо и помимо автора, что сказал сам текст. Как остроумно заметил как-то Умберто Эко, после написания текста автор может спокойно умереть - он теперь никому не нужен. Более того, смерть автора является непременным условием рождения читателя. Текст ведет свою, независимую от создателя номадическую или кочевую жизнь.

Нетривиальные результаты в плане деконструкции дает самоотражение, т. е. обращение к диалектике зеркала, рефлексивному раздвоению и удвоению текста, его отдельных произвольно выбранных (выхваченных) фрагментов.

Плодотворно также, с деконструктивистской точки зрения, работать не над тем, что хотел или сказал автор своим текстом, а как раз наоборот - что он вольно или невольно не сказал, что умолчал, вытеснил, не договорил, не заметил, что составляет иррациональный контекст его рационального, линейного, логоцентристского, дискурса. Линии анализа тут могут множиться до бесконечности.

Выворачивание всех семантических корней слов и терминов - еще одна достаточно распространенная техника деконструкции. Необычные и неожиданные переплетения, ответвления, обрывы этих корней - все работает на разнообразие, проявление, утверждение и «размножение» различий, снимающих оппозиционную бинарность. Возьмем для примера слово «продать». Обычное и привычное его значение - «передавать кому-нибудь в собственность за плату». Но ведь там же гнездится и другое значение - «предать, совершить измену из корыстных побуждений». Деконструкция здесь может быть такой: берем стандартный экономический текст и во всех словах с корнем дав (ж) меняем значение на противоположное, грубо говоря, с «продажи» - на «продажность». Результат, наверняка, будет нетривиальным.

Таким образом, есть все основания полагать, что метод деконструкции представляет собой прекрасный механизм наращивания разнообразия, а заодно и аргументов в пользу того, что различия играют (будут играть) гораздо большую роль в нашей жизни, чем мы привыкли думать

 

Игра, симуляция и симулякры

Постмодернизм есть игра. Игра словами, в слова, но и не только. Это фактически игра жизни, жизнь как игра. Обычно постмодернизм обвиняют в том, что он действительность превращает в игру. Но это не так. Уж скорее наоборот: постмодернизм делает игру действительностью, возвышая игровую над доигровой или неигровой реальностью. Не приходится доказывать, что играют от избытка сил, от того, что их много, что они кипят, переливают через край, просятся наружу. Играют там, где интересно, весело и азартно живут, где рискуют, спотыкаются, падают, но верят в успех и потому многого достигают. Это отнюдь не пир (игра) во время чумы.

Игра входит сущностной чертой в любой постмодернизм, в постмодернизм как таковой. Игра - его эмблематическая фигура. Жить играя, «как если бы», ad hoc-ратно, можно только в достаточно развитой, богатой и благополучной стране. Где, как в Голландии к примеру, правительство платит фермерам за то, чтобы те не производили слишком много.

Игра естественна там и тогда, где и когда на первый план выходят постматериальные ценности. Но здесь нет или не должно быть бинарной оппозиции постматериального и материального. Собственно материальные ценности служат здесь реальной почвой, исторической органикой, на которой постматериальные ценности только и могут расцвести. Есть куда пускать корни, с чего брать соки, чем питаться. За постматериальными ценностями стоит сознательный и свободный выбор явно окрепшего в своей бытийной самостоятельности человека, - человека, активно наращивающего свои запросы и требования к жизни. Это не аскеза, а всесторонность и жизненная полнота. Ничто человеческое субъектам и носителям постматериальных ценностей действительно не чуждо. Грубо говоря, постматериальные ценности - это тот случай, когда «не в деньгах счастье», но деньги есть, их вообще-то хватает, достаточно. И наоборот, нематериальные ценности - это когда «не в деньгах счастье», и при этом денег действительно нет, хронически не хватает.

В «постматериальной» среде играть легче и перспективнее. Постматериальные ценности не столь однозначны и жестки, как ценности нематериальные. Они пластичны, неавтоматичны, допускают большую свободу мыслей и действий. Позволим себе еще раз процитировать Инглхарта: «В весьма ненадежном мире обществ, где доминировала забота о средствах к существованию, несомненнно, важной психологической потребностью была потребность в абсолютных критериях, а также в представлении о некоей непогрешимой высшей силе, заботами которой все в конечном счете уладится». В постмодернизме «ничто не гарантированно», потому что гарантирована, обеспечена базовая определенность бытия - жизнь. Все остальное в этой ситуации можно действительно предоставить игре, соблазнительной, легкой и веселой. Свободная игра на различиях есть отличительная особенность культуры наших дней. Вот что пишет по этому поводу Лиотар: «мы слушаем reggae, смотрим western, обедаем у Макдональда, а вечером пользуемся услугами местной кухни; в Токио душатся по-парижски, в Гонконге одеваются в стиле ретро».

Если принять традиционное разделение человеческой деятельности на труд и игру, то можно сказать, что труд производит товары и услуги, а игра - знаки и символы. И, видимо, собственно человеческого больше в игре, чем в труде. Можно понять в данной связи Э.Кассирера, определившего человека как «животное, созидающее символы» - Нomo symbolicys.

Товар - это явно предмет. Услуга - предмет в процессе, процессуальная предметность. А как быть в этом плане со знаком и символом - они тоже предметны?

В рамках классической парадигмы под знаком принято понимать предмет (свойство, отношение), выступающее в качестве представителя другого предмета (свойства, отношения). Акцентируется здесь, таким образом, замещение, подмена, видимость, указание на другое, предполагаемое, но невидимое, т. е. не актуализированное в данной конкретной ситуации. Акцентируется, скажем так, отсутствие присутствия - чего-то настоящего, оригинального, непроизвольного. Знак - условная, воображаемая реальность, тогда как то, что им исходно означается (обозначается), - реальность подлинная, истинная, действительная.

Движение от классической к неклассической парадигме в рассматриваемой проблеме шло по линии смещения акцента с неприсутствия на присутствие - естественно, отсутствующего предмета. Тем самым предметный (референциальный) или реальностный статус знака (символа) пусть и не намного, но все-таки повышался. Дальнейшее движение в указанном направлении с необходимостью привело к полной независимости знака от реальности, к постмодернистской гиперреальности. Гиперреальность - это мир, в котором превалируют или доминируют симулякры (от лат. simulacrum - образ, подобие) как самодостаточные и безреференциальные знаки, - знаки, не являющиеся теперь уже отражением-представлением некой внешней реальности, не отсылающие больше к предмету. В знаках-симулякрах невозможно обнаружить следы знакомства с исходной, базовой реальностью или предметностью. Они теперь - единственная, вся реальность.

 

 

Важно тем не менее подчеркнуть, что симулякры и симуляция несут с собой не отсутствие всякой или вообще-реальности, а как раз наоборот - ее избыток, предельную, хотя и качественно новую полноту. Ясно, что за счет искажения, маскировки, отрыва сверх- или гиперреальности не набрать. Остается предположить, что есть во всем этом и какая-та положительная определенность. Идет она, скорее всего, от искусственного (техногенного, рукотворного) характера человеческого начала в мире. Человек - это особый, им же и созданный мир. Он весь в исторически наращиваемом социально-культурном слое бытия (реальности, действительности). Природа не знает человека, его там и вовсе нет. Человек возник и продолжает существовать на выходе из природы. «На выходе» - потому что природа (биологическое) была и остается носителем (субстратом) его общественно-исторической сущности. Сделан, как говорится, первый шаг. Но им вряд ли все и ограничится. За первым шагом наверняка последуют второй, третий и т. д. вплоть до какой-то точки Омега. Не исключено, что симулятивная реальность и есть нечто очередное в этом историческом «человекоделательном» процессе. Процессе отрыва человеческого от животного, процессе приближения человека к Человеку.

Искусственное в виде тех же символов, знаков, моделей, образов и прочих подобий является как раз самым естественным для человека. Если же естественность понимать здесь буквально (и исходно), то тогда это - природное в человеке. А все вне или над ним автоматически превращается в подделку, нагромождение симулякров. Человечески естественное поэтому есть всегда исторически искусственное. И оно постоянно расширяется, множится, надстраивается. Иллюзии, надежды, соблазны и прочие фантазийные эффекты - вполне законная часть жизненного мира человека. Чем более человечное, тем одновременно и более искусственное и в этом смысле неестественное. Даже любовь и та, как поет одна эстрадная звезда, «только то, что кажется». Уберите эту трогательную и очень воздушную кажимость, и любовь как человеческий феномен просто-напросто рассыпется. Рассеявшиеся облака человеческой (именно человеческой) страсти обнажат что-то совсем уж неинтересное. Что более притягательно и функционально реально: естественная красота, «кровь с молоком»? или все- таки искусно наложенный и соблазнительно пахнущий грим?

Симуляция с одинаковым успехом превращает модели (образы, репрезентации) в реальность и, наоборот, реальность в модель. Последнее тоже можно назвать гиперреальностью, если под ней, в духе Бодрийяра, понимать «разубеждение в возможности хоть какой-то реальности». Гиперреальность - это предельная концентрация реальности, которая становится уже неприличной. Чтобы быть приличной и достойной человеческая реальность должна быть разбавлена какими-то значениями и смысла, стать символической. Проследим в данной связи за бодрийяровским же примером с порносъемкой. «Наезд камеры на объект... делает для нас реальным то, что реальностью никогда не было, что всегда имело смысл только на некотором расстоянии». Убирая расстояние, заполненное туманом кажимости, веры, надежды и пр. идеальностей, мы действительно остаемся один на один с голой реальностью, натурой в буквальном смысле этого слова. Это где-то уже и выход за рамки культуры, которая вполне существует лишь там, где, как в библейском мифе о грехопадении, наготу прикрывают фиговым листком, иначе говоря, расстоянием из веры, надежды и любви.

Постмодернистская симуляция, что очевидно, отличается, и существенно, от симуляции модерной и вообще традиционной. Последняя действительно сводилась к искажению, имитации, притворству и обману. В постмодернистской симуляции всего этого тоже полно, но появляется и нечто дополнительное, по- настоящему новое. Так, здесь в корне пересматривается соотношение копии и оригинала. Копия не всегда хуже, «бледнее» оригинала. Для тех, кто имеет дело с ксероксом, данная мысль не покажется странной. До оригинала, впрочем, часто вообще не добраться. Особенно если копия снимается с копии или идет серийное, практически бесконечное тиражирование. Далее. Нередко и на оригинал мы смотрим сквозь очки копии. В этом нам усердно помогают различные имиджмейкеры, пиар-технологи, костюмеры, звукорежиссеры и другие специалисты по сервису и инфраструктуре. Шоу-спектаклей теперь много не только на телевидении, но и в самой жизни. Особенно в политике. Все носят какие-то маски, играют какие-то роли. Общество превращается, если уже не превратилось в один сплошной спектакль. «Спектакль, - как пишет Ги-Эрнест Дебор, - это... общественное отношение между людьми, опосредованное образами». И далее: «Спектакль есть капитал на той стадии накопления, когда он становится образом».

Главное же и по-настоящему новое, что открыл постмодернизм в проблеме симуляции, симулякров, сводится к тому, что никакой такой естественной в смысле подлинной или образцовой реальности вообще нет. А значит нет, не может быть и (ее) искажения. Симулякр - не подделка. А если и подделка, то только на первом, быстро преодолеваемом этапе. Очень выразителен на это счет Ж.Бодрийяр: «Симулякр - это вовсе не то, что скрывает собой истину, - это истина, скрывающая, что ее нет. Симулякр есть истина». Истина теперь в том, что человек живет в знаковой среде, в окружении образов и подобий, «подлинных» имитаций. Современные информационные технологии их легко уплотняют, превращая в особую - виртуальную реальность. Онтологически эта последняя гораздо реальнее, чем просто возможность, «возможностная» реальность. И это, безусловно, шаг вперед. На пути большего доверия к жизненному проекту, который толкает человека к развитию, делает из него существо все более искусственное в смысле искусное.

 

Обрисованная ситуация оснований для паники и алармистских заключений, однако, не дает. Жизнь надо брать такой, какой она становится, есть. Меняются правила игры, игры в жизнь, их нужно (альтернативы вообще-то нет) осваивать и принимать. С благодарностью или без оной - это уже другой вопрос.

В своем смешении всякого различия между копией и оригиналом, между реальным и воображаемым симулякры, симуляция очень репрезентативны. В них убедительно представлен столь характерный для наших дней процесс смещения и «размягчения» границ всех без исключения социальных явлений. В этом смысле становится все более размытым, условным и отмеченное нами выше разграничение игры и труда. Обогащение туда творчеством есть насыщение его игрой. Как нет творчества без воображения, так нет и воображения без игры.

Смешение игры и труда идет прежде всего по линии производства знаков, символов, других образов- подобий. Иными словами, на продуцирование знаков-символов ориентированы сегодня все виды и формы человеческой деятельности. Игра равно как и труд. Перспективным и ведущим - словом, всеобщим, становится производство знаков, а не товаров и услуг. Сказанное хорошо согласуется с широко известной мыслью о том, что в современном мире, особенно в постиндустриальном его секторе, информация набирает силу главного ресурса социально-экономического, а через него и всего общественного развития.

Современная экономика, торговля в особенности, становится все более симулятивной. За счет чего, спрашивается? За счет самых что ни на есть симулякров в виде торговой марки, престижа руководства, рекламы, биржевых спекуляций с акциями и т. д. Все в конечном счете замыкается на потребителе- покупателе. Покупая, к примеру, мыло, шампунь и прочую косметику, мы ведь оплачиваем не только собственно товар, ту же пенящуюся жидкость, но всю «атмосферу», которую он за собой якобы тянет: хорошее настроение, уверенность в себе, современность, неотразимость, чуть ли не продвижение по службе. И эта атмосфера, надо сказать, очень реальна, может быть, даже больше, чем сам исходный товар. Понятие потребительной стоимости тем самым расширяется. У товара появляется внеструктурные элементы, своя атмосфера, он становится более самоуверенным. Похоже, покупателям это мешанина объективного с субъективным, материального с духовным нравится. В ней он действительно чувствует себя более уверенно и комфортно.

 

 

 

Постмодернистский гуманизм

Для начала цитата из Фуко:

 

Обратимся теперь к еще одному показателю или срезу постмодерной, на наших глазах рождающейся современности, - к новому гуманизму. Прежний, простой и понятный всем гуманизм, как оказалось, излишне абстрактен. Он обращен не к живому, конкретному, индивидуально-реальному человеку, а к человеку вообще, как таковому, к человеку в смысле человечества. Или, выражаясь по-другому, он различает и признает в индивиде лишь то, что объединяет, уравнивает его с другими такими же индивидами, что есть в нем от рода человеческого. От хомо сапиэнса - и только, хотя на практике мы нередко сталкиваемся и с хамо сапиэнсами, и с хомо хапиэнсами, и с другими столь же эксцентричными фигурами. Абстрактный, внутренне не дифференцированный гуманизм - это случай, когда за лесом не видят деревьев. Нечто вроде гештальтгуманизма.

Классическая формула абстрактного гуманизма - «Человек - это звучит гордо!». Гордо, торжественно и победно. А рядом, может статься, стонет, бьется в клетке одиночества маленький человек. Но кого это интересует. Ведь маленький потому и маленький, что он лишь бледная копия большого - того, звучащего... Символом же абстрактного гуманизма можно считать знаменитую, тоже классическую слезинку одного ребенка. Рядом текут реки слез и горя человеческого. Но опять же это никого особо не волнует. То - арифметика, статистика, темная и безликая масса. А это, как теперь выражаются, - эксклюзив, эстетически привлекательный, трогательный и умильный в своей выделенности, изолированности (значит, абстрактности). О нем можно красиво и умно говорить, легко вербуя новых сторонников изящно-словесного гуманизма. Убежденных - из среды богемы и бомонда, сочувствующих - из всех других слоев общества. Можно понять в данной связи возмущение Мориса Бланшо: «Вести благородные речи о человеческом в человеке, мыслить в человеке человечность - нет, такие словеса тут же делаются непереносимы и, скажем прямо, они гаже любых нигилистических грубостей».

Такой, абстрактный, гуманизм можно с полным основанием назвать идеократическим. В угоду гипостазированной Идее человека он развивает равнодушие к судьбам отдельных «человеков», многочисленных и индивидуально неповторимых мужчин и женщин. И как-то так всегда получается, что эта человекоИдея воплощается прежде всего в вожде, лидере, отце нации. Он и оказывается самым человечным человеком. Преимущественно ему и адресуются гимны величия человека. Кроме идеократичности, абстрактный гуманизм страдает еще и идеологичностью. С его помощью официально освящаются существующие общественные порядки, в которых так неуютно чувствует себя индивидуальность, не укладывающаяся в прокрустово ложе человека вообще. Именно в качестве идеологии абстрактный гуманизм успешно гасит индивидуальные очаги сопротивления, направленные против общего, его неограниченного распространения, навязывания, диктата. Сложившаяся таким образом духовная ситуация характеризуется мощными внешними скрепами и одновременно гулкой внутренней пустотой. До поры до времени перевешивает первое.

У абстрактного гуманизма есть, конечно, свое объективное оправдание. Во-первых, долгое время общество как целое развивалось и не могло развиваться иначе, как за счет своих частей (отдельных индивидов). Ограниченные сущностные силы и человека, и общества диктовали именно такую логику взаимодействия. Во- вторых, связь неразвитых частей-индивидов между собой не может не быть внешней, односторонней (самих сторон пока мало) и в этом смысле абстрактной. Словом, за абстрактностью гуманизма стоит в конечном счете абстрактность, неразвитость, ограниченность, самой жизни, практического бытия человека. Перспектива нового гуманизма обозначается только вместе с полнотой, развитостью, многосторонностью, жизненных проявлений человека.

Новый гуманизм нацелен на утверждение и возвышение личного достоинства каждого отдельного человека, на создание условий для полнозвучного бытия конкретных Иванов, Мишелей, Джонов. «Единица - вздор, единица - ноль», «мы за ценой не постоим» - все подобные мотивы глубоко чужды новому гуманизму и непременно должны уйти из нашей жизни. Из статиста истории человек должен превратится в ее полноценного, если не социально, то по крайней мере индивидуально значимого (лично ощущающего свою причастность) агента.

Через так называемую демократию участия человек, как представляется, вернется в политику, а политика, уже как положительная социальная ценность, займет достойное место во внутреннем мире человека. Пока же для большинства демократия сводится, по существу, к участию в различного рода «группах ликования или возмущения», в спектаклях под общим названием «избирательная кампания», в манипулятивных рейтинговых опросах и т. п. мероприятиях. Перспектива нового гуманизма делает нетерпимой циничную, бюрократически равнодушную к человеку и жизни политику. Политику, в которой индивид лишь винтик, пешка, средство для достижения частной или узкогрупповой цели. Политику, признающую только законы больших чисел, статистически усредненные параметры и замеры.

В экономическом плане новый гуманизм призван поощрять инновационный и лично-инициативный труд, инвестиции в человека, его творческий и профессиональный рост, социальное партнерство, расширение возможностей и средств для свободного экономического выбора, становление социально-экономической справедливости (каждому, как минимум, - не оскорбляющее его человеческое достоинство существование) и другие столь же понятные и близкие всем процессы.

В социальной сфере новый гуманизм рассчитывает на дальнейшее смягчение социального неравенства между людьми, на выработку, в частности, адекватного отношения к их природному (жизненные силы, задатки, таланты) неравенству. Тут есть своя инвалидность, которую, по большей части, отменить нельзя, но вот научиться по-человечески оценивать и принимать, конечно, можно и должно.

Собственно духовные горизонты нового гуманизма представлены ценностями конструктивного и гармонично- полного развития индивидов, утверждения их неповторимости и личностной самоидентификации. Но главное - счастья, быть может, в виде того субъективного удовлетворения от труда и жизни, о котором мы уже говорили в связи с постматериальными показателями или индикаторами человеческого бытия.

Постмодернизм раскрепощает. Наиболее ярко это проявляется на примере или в перспективе шизоанализа. Постмодернистская, естественно, не клиника, не нечто патологически расстроенное и необратимое, а попытка вырваться из смирительной, или нормализующей, рубашки социальных кодов, которые делают жизнь человека сверхдетерминированной, исторически предопределенной, а посему нетворческой, малопродуктивной. Цель одна - сделать социальную нормативность, а через нее и социальную среду в целом более пластичной, человечески податливой. Подойти к грани, границе, но ни в коем случае не переходить ее; всегда иметь тыл и быть «обратимым».

 

Постмодернизм на сегодняшний день единственная философия, которая учит смеяться. Смеяться и наслаждаться, выражая чувство субъективного удовлетворения от жизни, а точнее - той повседневности, из которой, согласно постмодернизму, и выткана вся ткань человеческого бытия. Постмодернисты чаще, чем их исторические предшественники и оппоненты, улыбаются жизни, и она им тоже чаще отвечает взаимностью. Постмодернисты чаще, чем их тоскующие по трансценденции предшественники, улыбаются жизни. И она им, похоже, отвечает взаимностью. Сосредоточенность на метафизической реальности, мрачных и одноцветных глубинах бытия, поиски какого-то завершающего блага - все это от отсутствия вкуса к жизни, неумения чувствовать и наслаждаться ее соблазнительной внешностью.

Постмодеризм пытается открыть (выразить, представить) конкретного или отдельного человека. Сделать это в высшей степени трудно, если вообще возможно. Можно представить человека вообще - для этого мы располагаем целой семьей соответствующих абстракций. Но нельзя таким же образом выразить отдельного человека, ибо абстракциями его можно только убить. Отдельный человек - это «человек вообще», обретший плоть и кровь существования.

 

***

Что ожидает постмодернизм в будущем, апологетом которого он, по существу, является, никто с определенностью сказать не может. Тут, заметим, в полной мере сказывается природа самого постмодернизма, для которого неопределенность, многосмысленность - одна из базовых ценностей. Ясно тем не менее одно - в лице западной цивилизации человечество подошло к какой-то судьбоносной черте в своем развитии. Нарастает ощущение границы, порога, предела, категорическое требование обновления. На этом-то и акцентирует наше внимание постмодернизм. Иными словами, он отвечает, пусть и не во всем адекватно, не всегда внятно и убедительно, на реальные вызовы и опасности современной исторической ситуации.

Рискнем предположить, что постмодернизм подводит черту под типом развития, заданным первым осевым временем в истории человечества и одновременно предстает симптомом вызревания второго осевого времени, призванного, по Ясперсу - автору этой концепции, создать «настоящих людей», подлинного человека. Настаивая на исторической значимости «единицы», личного достоинства каждого отдельного человека, перспективы и ценности Другого, постмодернизм несомненно работает на грядущий тектонический сдвиг истории.

 

 

Выражения-суждения для размещения на полях

 

Expose depth as another surface

Исследуй глубину как другую (еще одну) поверхность

 

Be profoundly superficial

Будь основательно поверхностным

 

Be as if

Будь как если бы

 

Supplant the original

Вытесняй оригинальное

 

Purchase genuine imitations

Покупай подлинные имитации

 

Confuse the original and the copy

Мешай оригинал и копию

 

Put everything in quotes

Бери все в кавычки

 

Reduce meaning to hodgepodge of signifiers

Редуцируй значение к мешанине означающих знаков

 

Pose reality as an interesting hypothesis

Рассматривай действительность как интересную гипотезу

 

Remember: there are no facts, only interpretations

Помни: фактов нет - только интерпретации

 

Write texts that undermine their own authority

Пиши тексты, которые подрывают свой собственный авторитет

 

Use one text to read another

Используй один текст для чтения другого

 

Privatize truth

Приватизируй истину

 

Dissolve truth into a patchwork of language games

Преврати истину в лоскутное одеяло (мешанину) языковых игр

 

Live without a big picture

Живи без «большой картины»

 

Saw the branch on which you sit

Пили сук, на котором сидишь

 

Continue the tradition of breaking with tradition

Продолжай традицию разрыва с традицией

 

Inflate

Надувайте (наполняйте воздухом)

 

Tell lots of small stories

Рассказывай много малых историй

 

Read classics and comics the same way

Читай классику как комиксы

 

Collect world views

Коллекционируй мировоззрения

 

Lose the center

Избавляйтесь (теряйте) от центра

 

Blur the boundary between high and low

Стирай границу между высоким и низким

 

Leave the avant garde behind

Оставь авангард позади

 

Favor aesthetics over ethics, rhetoric over reason

Предпочитай эстетику этике, риторику - разуму

 

Buy a home built as much for fiction as function

Покупай дом, построенный в равной мере для вымысла и функции

 

Live in a building that quotes other buildings

Живи в здании, цитирующем другие здания

 

Transgress

Переходи границы

 

Prepare to be misunderstood

Приготовься быть непонятым

 

Plagiarize yourself

Будь плагиатом самого себя

 

Dabble in schizophrenia

Балуйтесь шизофренией

 

Have beliefs, but don't believe

Имей верования, но не верь

 

 

 

Для дополнительного чтения

Вельш В. «постмодерн». Генеалогия и значение одного спорного понятия // Путь. Международный философский журнал. - М., 1992, 1.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. - СПб., 1998.

Бодрийар Ж. В тени молчаливого большинтва, или Конец социального. - Екатеринбург, 2000.

Дебор, Ги. Общество спектакля. - М., 2000. - С.23-47.

Ильин И.П. Постмодернизм. Словарь терминов. - М., 2001.

Гидденс Э. Постмодернизм // Философия истории / ред. Ю.А.Кимелев. - М., 1995.

Козловски П. Культура постмодерна: Общественно-культурные последствия технического развития - М., 1997.

Эко У. Имя Розы. - М., 1989 ( любое др. изд.)

Велш В. «Постмодерн». Генеалогия и значение одного спорного понятия // Путь. - М., 1992, 1. - С. 132-133.

* Нарратив - от англ. narrative, означающего рассказ, повествование.

См.: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. - СПб., 1998. - С. 10.

Делез Ж. Различие и повторение. - СПб., 1998. - С. 60.

* Если отталкиваться здесь от английского (хотя можно и латинского) прообраза, то он образован заменой приставки ex в стандартном explosive (взрывчатый, взрывной) на приставку im в нестандартном implosive, которая как бы разворачивает семантику, содержание слова вовнутрь.

* От латинского praesens - настоящее время.

Деррида Ж. Письмо и различие. - СПб., 2000. - С. 352.

Там же, С. 353.

Бинаризм, разумеется, возник не на пустом месте, это не просто умозрительная конструкция. Бинарность имеет глубокие корни и в биологии человека. Она «простирается от двойной спирали молекулы ДНК и двойного генетического набора... до парных органов тела, соматически-психической бинарности...» (Чучин-Русов А.Е. Культурно-исторический процесс: форма и содержание // Вопросы философии, 1996, 4. - С. 7). Релевантны в данном плане и такие наблюдения, как смена дня и ночи, сна и бодрствования, лета и зимы, отливов и приливов и т.д. Нельзя не указать здесь и на столь привычный нам сегодня цифровой информационно-компьютерный бинаризм «ноль-один».

Там же, С. 354.

Бодрийяр Жан. Символический обмен и смерть. - М., 2000. - С. 63.

Инглхарт Р. Op. cit., C. 20.

Лиотар Ж.-Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? // Ad Marginem'93. Ежегодник Лаборатории постклассическх исследований ИФ РАН. - М., 1994. - С. 314.

Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. - Екатеринбург, 2000. - С. 93.

Там же.

Дебор Ги. Общество спектакля. - М., 2000. - С. 23.

Там же. - С. 31.

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. - М., 2000. - С. 8.

Цит. по: Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека. - СПб., 1998. - С. 222.

См.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. - М., 1991. С. 53, 154.

 

Гречко Петр Кондратьевич - профессор, доктор философских наук, заведующий кафедрой социальной философии факультета гуманитарных и социальных наук Российского университета дружбы народов (Москва).