Њережковский „. ‘. Џушкин.

>	”илософиЯ >> ќстетика

“чебнаЯ литература, Ѓиблиотека классики, “чебнаЯ, научнаЯ и специальнаЯ литература

Њережковский „. ‘. Џушкин.
11.11.2003 21:26 | ‚.‚.‚анчугов

Њережковский „.

Џушкин

"Џушкин есть Явление чрезвычайное, -- пишет ѓоголь в 1832 году, -- и, может быть, единственное Явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, ЯвитсЯ через двести лет. ‚ нем русскаЯ природа, русскаЯ душа, русский Язык, русский характер отразились в той же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражаетсЯ ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла". ‚ другом месте ѓоголь замечает: "в последнее времЯ набралсЯ он много русской жизни и говорил обо всем так метко и умно, что хоть записывай всЯкое слово: оно стоило его лучших стихов; но еще замечательнее было то, что строилось внутри самой души его и готовилось осветить перед ним еще больше жизнь".

€мператор Ќиколай Џавлович, в 1826 году, после первого свиданиЯ с Џушкиным, которому было тогда 27 лет, сказал гр. Ѓлудову: "‘егоднЯ утром Я беседовал с самым замечательным человеком в ђоссии". ‚печатление огромной умственной силы Џушкин, по-видимому, производил на всех, кто с ним встречалсЯ и способен был его понЯть. ”ранцузский посол Ѓарант, человек умный и образованный, один из постоЯнных собеседников кружка Ђ. Ћ. ‘мирновой, говорил о Џушкине не иначе, как с благоговением, утверждаЯ, что он -- "великий мыслитель", что "он мыслит, как опытный государственный муж". ’ак же относились к нему и лучшие русские люди, современники его: ѓоголь, кн. ‚Яземский, Џлетнев, †уковский. Ћднажды, встретив у ‘мирновой ѓоголЯ, который с жадностью слушал разговор Џушкина и от времени до времени заносил слышанное в карманную книжку, †уковский сказал: "’ы записываешь, что говорит Џушкин. € прекрасно делаешь. Џопроси Ђлександру Ћсиповну показать тебе ее заметки, потому что каждое слово Џушкина драгоценно. Љогда ему было восемнадцать лет, он думал, как тридцатилетний человек: ум его созрел гораздо раньше, чем его характер. ќто часто поражало нас с ‚Яземским, когда он был еще в лицее".

‚печатление ума, дивного по Ясности и простоте, более того -- впечатление истинной мудрости производит и образ Џушкина, нарисованный в "‡аписках" ‘мирновой. ‘овременное русское общество не оценило книги, котораЯ во всЯкой другой литературе составила бы эпоху. ќто непонимание объЯснЯетсЯ и общими причинами: первородным грехом русской критики -- ее культурной неотзывчивостью, и частными -- тем упадком художественного вкуса, эстетического и философского образованиЯ, который, начинаЯ с 60-х годов, продолжаетсЯ доныне и вызван проповедью утилитарного и тенденциозного искусства, проповедью таких критиков, как „обролюбов, —ернышевский, Џисарев. Ћдичание вкуса и мысли, продолжающеесЯ полвека, не могло пройти даром длЯ русской литературы. ‘лед мутной волны черни, нахлынувшей с такою силою, чувствуетсЯ и поныне. Ђвторитет Џисарева поколеблен, но не пал. …го отношение к Џушкину кажетсЯ теперь варварским; но и длЯ тех, которые говорЯт Явно против Џисарева, наивный ребЯческий задор демагогического критика все еще сохранЯет некоторое обаЯние. ѓрубо утилитарнаЯ точка зрениЯ Џисарева, в которой чувствуетсЯ смелость и раздражение дикарЯ перед созданиЯми непонЯтной ему культуры, теперь анахронизм: эта точка зрениЯ заменилась более умеренной либерально-народнической, с которой Џушкина, пожалуй, можно оправдать в недостатке политической выдержки и прЯмоты. ’ем не менее, Џисарев, как привычное тЯготение и склонность ума, все еще таитсЯ в бессознательной глубине многих современных критических суждений о Џушкине. Џисарев, „обролюбов, —ернышевский вошли в плоть и кровь некультурной русской критики: это -- грехи ее молодости, которые не легко прощаютсЯ. Џисарев, как представитель русского варварства в литературе, не менее национален, чем Џушкин, как представитель высшего цвета русской культуры.

Џушкин великий мыслитель, мудрец, -- с этим, кажетсЯ, согласились бы немногие даже из самых пламенных и суеверных его поклонников. ‚се говорЯт о народности, о простоте и Ясности Џушкина, но до сих пор никто, кроме „остоевского, не делал даже попытки найти в поэзии Џушкина стройное миросозерцание, великую мысль. ќту сторону вежливо обходили, как бы чувствуЯ, что благоразумнее не говорить о ней, что так выгоднее длЯ самого Џушкина. …го не сравнивают ни со ‹ьвом ’олстым, ни с „остоевским: ведь те -- пророки, учители или хотЯт быть учителЯми, а Џушкин только поэт, только художник. ‚ глубине почти всех русских суждений о Џушкине, даже самых благоговейных, лежит заранее составленное и только из уважениЯ к великому поэту не высказываемое убеждение в некотором легкомыслии и легковесности пушкинской поэзии, побеждающей отнюдь не силою мысли, а прелестью формы. ‚ сравнении с музою ‹ьва ’олстого, суровою, тЯжко-скорбною, вопиющею о смерти, о вечности, -- легкаЯ, светлаЯ муза Џушкина, эта резваЯ "шалуньЯ", "вакханочка", как он сам ее называл, -- кажетсЯ такою немудрою, такою не серьезною. Љто бы мог сказать, что она мудрее мудрых?

‚от почему не поверили ‘мирновой. Џушкин подобно ѓЮте, рассуждающий о мировой поэзии, о философии, о религии, о судьбах ђоссии, о прошлом и будущем человечества, -- это было так ново, так странно и чуждо заранее составленному мнению, что книгу ‘мирновой постарались не понЯть, стали замалчивать, или, по обычаю русской журналистики, котораЯ мало выиграла со времен Ѓулгарина, непристойно вышучивали, выискивали в ней ошибок, придирались к мелким неточностЯм, чтобы доказать, что собеседница Џушкина не заслуживает довериЯ, а ее отношение к Ќиколаю I сочли неблаговидным с либеральной точки зрениЯ. ‘делать это было тем легче, что русское общество до сих пор не имеет своего мнениЯ о книгах и ходит на помочах у критики. …ще раз, через 60 лет после смерти, великий поэт оказалсЯ не по плечу своей родине, еще раз восторжествовал дух Ѓулгарина, дух Џисарева, ибо оба эти духа родственнее друг другу, чем обыкновенно думают.

Ќо книга ‘мирновой имеет свое будущее; в беседах с лучшими людьми века Џушкин недаром бросает семена неосуществленной русской культуры. Љогда наступит не академический и не лицемерный возврат к Џушкину, когда у нас ЯвитсЯ, наконец, критика, т. е. культурное самосознание народа, соответствующее величию нашей поэзии, -- "‡аписки" ‘мирновой будут оценены и понЯты, как живые заветы величайшего из русских людей будущему русскому просвещению.

€сторическое значение этой книги заключаетсЯ в том, что воспроизводимый ею образ Џушкина-мыслителЯ как нельзЯ более соответствует образу, который таитсЯ в необъЯсненной глубине законченных созданий поэта и отрывков, намеков, заметок, писем, дневников. „лЯ внимательного исследователЯ неразрывнаЯ свЯзь и даже совпадение этих двух образов есть неопровержимое доказательство истинности пушкинского духа в "‡аписках" ‘мирновой, каковы бы ни были их внешние промахи и неточности. Џушкин и здесь, и там -- и в своих произведениЯх и у ‘мирновой, -- один человек, не только в главных чертах, но и в мелких подробностЯх, в неуловимых оттенках личности. Ќередко Џушкин у ‘мирновой объЯснЯет мысль, на которую намекал в недоконченной заметке своих дневников, и наоборот -- мысль, котораЯ брошена мимоходом в беседе со ‘мирновой, становитсЯ Ясной только в свЯзи с некоторыми рукописными набросками и заметками. ‘мирнова открывает нам глаза на Џушкина, разоблачает в нем то, что мы, так сказать, видЯ -- не видели, слыша -- не слышали. Џеред нами возникает не только живой Џушкин, каким мы его знаем, но и Џушкин будущего, Џушкин недовершенных замыслов, -- такой, каким мы его предчувствуем по гениальным откровениЯм и намекам. „елаетсЯ понЯтным, откуда и куда он шел, открываетсЯ высшаЯ ступень просветлениЯ, которой он не достиг, но уже достигал. …ще шаг, еще усилие -- и Џушкин поднЯл и вынес бы русскую поэзию, русскую культуру на мировую высоту. ‚ это мгновение завеса падает, голос поэта умолкает навеки, и в сущности всЯ последующаЯ историЯ русской литературы есть историЯ довольно робкой и малодушной борьбы за пушкинскую культуру с нахлынувшею волною демократического варварства, историЯ могущественного, но одностороннего воплощениЯ его идеалов, медленного угасаниЯ, падениЯ, смерти Џушкина в русской литературе.

’рудность обнаружить миросозерцание Џушкина заключаетсЯ в том, что нет одного, главного произведениЯ, в котором поэт сосредоточил бы свой гений, сказал миру все, что имел сказать, как „анте -- в "Ѓожественной комедии", как ѓЮте -- в "”аусте". Ќаиболее совершенные созданиЯ Џушкина не дают полной меры его сил: внимательный исследователь отходит от них с убеждением, что поэт выше своих созданий. Џодобно Џетру ‚еликому, с которым он чувствовал глубокую свЯзь, Џушкин был не столько совершителем, сколько начинателем русского просвещениЯ. ‚ самых разнообразных областЯх закладывает он фундаменты будущих зданий, пролагает дороги, рубит просеки. ђоман, повесть, лирика, поэма, драма -- всюду он из первых или первый, одинокий или единственный. …му так много надо совершить, что он торопитсЯ, переходит от замысла к замыслу, покидает недоконченными величайшие созданиЯ. "Њедный всадник", "ђусалка", "ѓалуб",<<1>> "„раматические сцены" -- только гениальные наброски.

"…вгений Ћнегин" обрываетсЯ -- и заключительные стихи недаром полны предчувствием безвременного конца.

Ѓлажен, кто праздник жизни рано
Ћставил, не допив до дна
Ѓокала полного вина,
Љто не дочел ее романа,
€ вдруг умел расстатьсЯ с ним,
Љак Я с Ћнегиным моим.

Џеред смертью Џушкин хотел вернутьсЯ к "Ћнегину" -- не потому, чтобы этого требовал сюжет поэмы, но он чувствовал, что слишком многое оставалось невысказанным. €ногда, несколькими строками чернового наброска, намекает он на целую неведомую сторону души своей, на целый мир, ушедший с ним навеки. Џушкин -- не Ѓайрон, которому достаточно 25 лет, чтобы прожить человеческую жизнь и дойти до пределов бытиЯ. Џушкин -- ѓЮте, спокойно и величественно развивающийсЯ, медленно зреющий; ѓЮте, который умер бы в 37 лет, оставив миру "‚ертера" и несвЯзные отрывки первой части "”ауста". ‚сЯ поэзиЯ Џушкина -- такие отрывки, membra disjecta, разбросанные гармонические члены, обломки мира, создатель которого умер.

’еперь стою Я, как ваЯтель
‚ своей великой мастерской,
Џередо мной -- как исполины,
Ќедовершенные мечты!
Љак мрамор, ждут они единой
„лЯ жизни творческой черты...
Џростите ж, пышные мечтаньЯ!
Ћсуществить Я вас не мог!..
Ћ, умираю Я, как бог
‘редь начатого мирозданьЯ!

‘мерть Џушкина -- не простаЯ случайность. „рама с женою, очаровательною Nathalie, и ее милыми родственниками -- не что иное, как в усиленном виде драма всей его жизни: борьба гениЯ с варварским отечеством. ЏулЯ „антеса только довершила то, к чему постепенно и неминуемо вела Џушкина русскаЯ действительность. Ћн погиб, потому что ему некуда было дальше идти, некуда расти. ‘ каждым шагом вперед к просветлению, возвращаЯсь к сердцу народа, все более отрывалсЯ он от так называемого "интеллигентного" общества, становилсЯ все более одиноким и враждебным тогдашнему среднему русскому человеку. „лЯ него Џушкин весь был непонЯтен, чужд, даже страшен, казалсЯ "кромешником", как он сам себЯ называл с горькою иронией. Љто знает? -- если бы не защита государЯ, может быть, судьба его была бы еще более печальной. ‚о всЯком случае, преждевременнаЯ гибель -- только последнее звено роковой цепи, начало которой надо искать гораздо глубже, в первой молодости поэта.

Љогда читаешь жизнеописание ѓЮте, убеждаешьсЯ, что подобное творчество есть взаимодействие народа и гениЯ. ‡десь сказалась возвышеннаЯ черта германского народа: уменье чтить великого, лелеЯть и беречь его, уравнивать ему все пути. Џушкина ђоссиЯ сделала величайшим из русских людей, но не вынесла на мировую высоту, не отвоевала ему места рЯдом с ѓЮте, експиром, „анте, ѓомером -- места, на которое он имеет право по внутреннему значению своей поэзии. Њожет быть, во всей русской истории нет более горестной и знаменательной трагедии, чем жизнь и смерть Џушкина.

Џолитические увлечениЯ его были поверхностны. ‚последствии он искренне каЯлсЯ в них, как в заблуждениЯх молодости. ‚ самом деле, Џушкин менее всего был рожден политическим бойцом и проповедником. Ћн дорожил свободою, как внутренней стихией, необходимою длЯ развитиЯ гениЯ. ’ем не менее, в страшных, испытанных им, гонениЯх поэт имел случай познать меру того варварства, с которым ему суждено было боротьсЯ всю жизнь. ‹етом 1824 года Џушкин пишет из Ћдессы, в порыве отчаЯниЯ: "џ устал подчинЯтьсЯ хорошему или дурному пищеварению того или другого начальника; мне надоело видеть, что на моей родине обращаютсЯ со мною менее уважительно, нежели с любым английским балбесом, приезжающим предъЯвлЯть нам свою пошлость, неразборчивость и свое бормотание". ‚ черновом наброске письма из ссылки к императору Ђлександру Ѓлагословенному, -- письма, написанного в середине 1825 года и не отосланного, Џушкин объЯснЯет государю: "‚ 1820 году разнессЯ слух, будто Я был отвезен в канцелЯрию и высечен. ‘лух был общим и до менЯ дошел до последнего. џ увидал себЯ опозоренным перед светом. Ќа менЯ нашло отчаЯние: Я металсЯ в стороны, мне было 20 лет. џ соображал, не следует ли мне прибегнуть к самоубийству... џ решилсЯ высказать столько негодованиЯ и наглости в своих речах и своих писаниЯх, чтобы, наконец, власть вынуждена была обращатьсЯ со мною, как с преступником. џ жаждал ‘ибири или крепости, как восстановлениЯ чести". "Ќа менЯ и суда нет. џ hors de loi,<<2>> -- пишет он †уковскому осенью 24 года из Њихайловского. -- утка эта (столкновение поэта с отцом) пахнет каторгой... ‘паси менЯ хоть крепостью, хоть ‘оловецким монастырем".

‘охранилась официальнаЯ бумага Џушкина к псковскому губернатору, генералу фон Ђдеркас: "ђешаюсь длЯ спокойствиЯ моего отца и своего собственного просить его императорское величество, да соизволит менЯ перевести в одну из своих крепостей. Ћжидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосходительства". ‚ самом деле Џушкин находилсЯ на краю гибели. Ѓыло бы совершенно несправедливо на основании этих данных делать из него политического страдальца, тайного революционера. Њногое в тогдашних увлечениЯх его и крайностЯх следует приписать юношеской силе воображениЯ, необузданной страстности темперамента. Ќо, с другой стороны, нельзЯ сказать, чтобы русскаЯ действительность встретила величайшего из русских людей приветливо. ‚от кстати из биографии поэта одна подробность, котораЯ может казатьсЯ мелочной, но ведь из таких ничтожных культурных подробностей слагаетсЯ та окружающаЯ среда, в которой гений растет или погибает. “ Џушкина была болезнь сердца; следовало сделать операцию. Ћн молил, как милости, позволениЯ уехать за границу. …му отказали, предоставив лечитьсЯ у ‚. ‚севолодова -- автора "‘окращенной патологии скотоврачебной науки" -- "очень искусного по ветеринарной части и известного в ученом свете по книге о лечении лошадей", замечает Џушкин. Џредставьте себе ѓЮте, которому пришлось бы лечитьсЯ от аневризма у ветеринара.

€з первой борьбы с русским варварством поэт вышел победителем. ‚ романтических скитаниЯх по степЯм Ѓессарабии, по Љавказу и ’авриде, находит он новые неведомые звуки на своей лире. ’еперь он чувствует жажду беспредельной внутренней свободы, которую противополагает пустоте и ничтожеству всех внешних политических форм:

‡ависеть от властей, зависеть от народа --
Ќе все ли нам равно? Ѓог с ними!.. Ќикому
Ћтчета не давать; себе лишь самому,
‘лужить и угождать; длЯ власти, длЯ ливреи
Ќе гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
Џо прихоти своей скитатьсЯ здесь и там.
„ивЯсь божественным природы красотам,
€ пред созданьЯми искусств и вдохновеньЯ
Ѓезмолвно утопать в восторгах умиленьЯ --
‚от счастье! ‚от права!

Џотребность этой "высшей свободы" привела Џушкина ко второму столкновению с русским варварством, менее страстному и бурному, чем его политические увлечениЯ, но более глубокому и безысходному, -- столкновению, которое было главною внутреннею причиной его преждевременной гибели. Њногозначительны в устах Џушкина следующие слова, даже если они вырвались в минуту необдуманного раздражениЯ: "џ, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделЯет со мной это чувство" (Џисьмо к ‚Яземскому из Џскова, 1826).

Ђ вот другое, более хладнокровное, но не менее безотрадное суждение об условиЯх русской культуры. ќти строки, прЯмо идущие от сердца, пишет он о своем друге Ѓаратынском, хотЯ невольно чувствуетсЯ, что Џушкин говорит здесь и о себе самом: "Џоэт отделЯетсЯ от них (от читателей) и мало-помалу уединЯетсЯ совершенно. Ћн творит длЯ себЯ, и если изредка еще обнародывает свои произведениЯ, то встречает холодность, невнимание, и находит отголосок своим звукам только в сердцах некоторых поклонников поэзии, как он, уединенных в свете". Џушкин отмечает отсутствие критики и общего мнениЯ у русской публики: "“ нас литература не есть потребность народнаЯ. Џисатели получают известность посторонними обстоЯтельствами, публика мало ими занимаетсЯ; класс писателей ограничен, и им управлЯют журналы, которые судЯт о литературе, как о политической экономии, о политической экономии, как о музыке, т. е. наобум, понаслышке, без всЯких основательных правил и сведений, а большею частью по личным расчетам... Џравда, что довольно легко презирать ребЯческую злость и площадные насмешки, -- тем не менее их приговоры имеют решительное влиЯние".

‹учшим показателем той культурной атмосферы, в которой приходилось действовать Џушкину, может служить его отношение к типическому представителю русской пошлости в журналистике, Ѓулгарину. Џоэт пишет Џлетневу о -- ЏовестЯх Ѓелкина", которые считает более благоразумным печатать анонимно: "под моим именем нельзЯ будет, ибо Ѓулгарин заругает. € так русскаЯ словесность головою выдана Ѓулгарину и ѓречу!" -- Џо поводу неуспеха романа Ѓулгарина -- ‚ыжигин" поэт восклицает с недоумением: "‚ыжигин приплыл и в Њоскву, где, кажетсЯ, принЯли его довольно сухо. —то за дьЯвольщина? Ќеужели мы вразумили публику? €ли сама догадалась, голубушка? Ђ кажетсЯ, Ѓулгарин так длЯ нее создан, а она длЯ него, что им вместе жить, вместе и умирать".

Ѓорьба принЯла особенно мучительные формы, когда дух пошлости вошел в его собственный дом в лице родственников жены. “ Ќаталии ѓончаровой была наружность Њадонны Џеруджино и душа, созданнаЯ, чтобы услаждать долю петербургского чиновника тридцатых годов. Џушкин чувствовал, что приближаетсЯ к развЯзке, к последнему действию трагедии.

"Nathalie неохотно читает все, что он пишет, -- замечает Ђ. Ћ. ‘мирнова, -- семьЯ ее так мало способна ценить Џушкина, что несколько более довольна с тех пор, как государь сделал его историографом империи и в особенности камер-юнкером. Ћни воображают, что это дало ему положение. ќтот взглЯд на вещи заставлЯет €скру (Џушкина) скрежетать зубами и в то же времЯ забавлЯет его. …му говорили в семье жены: наконец-то вы, как все! “ вас есть официальное положение, впоследствии вы будете камергером, так как государь к вам благоволит".

Ќезадолго перед смертью он говорил ‘мирновой, собиравшейсЯ за границу: "увезите менЯ в одном из ваших чемоданов, ваш же боЯрин Ќиколай менЯ соблазнЯет. Ќе далее как вчера он советовал мне поговорить с государем, сообщить ему о всех моих невзгодах, просить заграничного отпуска. Ќо все семейство поднимет гвалт. џ смотрю на Ќеву, и мне безумно хочетсЯ доплыть до Љронштадта, вскарабкатьсЯ на пароход... …сли бы Я это сделал, что бы сказали? ‘казали бы: он корчит из себЯ Ѓайрона. Њне кажетсЯ, что мне сильнее хочетсЯ уехать очень, очень далеко, чем в ранней молодости, когда Я просидел два года в Њихайловском, один на один с Ђриной, вместо всЯкого общества. ‚прочем, у менЯ есть предчувствиЯ, Я думаю, что уже недолго проживу. ‘о времени кончины моей матери Я много думаю о смерти, Я уже в первой молодости много думал о ней".

19 октЯбрЯ 1836 года, придЯ на свой последний лицейский праздник, Џушкин извинилсЯ, что не докончил обычного годового стихотворениЯ, и сам начал читать его:

Ѓыла пора: наш праздник молодой
‘иЯл, шумел и розами венчалсЯ,
€ с песнЯми бокалов звон мешалсЯ,
€ тесною сидели мы толпой.
’огда, душой беспечные невежды,
Њы жили все и легче и смелей,
Њы пили все за здравие надежды
€ юности, и всех ее затей.
’еперь не то...

Ћн не кончил -- слезы полились из глаз его, и стихи были дочитаны одним из товарищей. ’е, кто могут себе представить его необычайную бодрость, Ясность духа, никогда не изменЯвшую ему жизнерадостность, должны понЯть, что значат эти предсмертные слезы Џушкина.

Ќарод и гений так свЯзаны, что из одного и того же свойства народа проистекает и слабость, и сила производимого им гениЯ. Ќизкий уровень русской культуры -- причина недовершенности пушкинской поэзии -- в то же времЯ благоприЯтствует той особенности его поэтического темперамента, котораЯ делает русского поэта в известном отношении единственным даже среди величайших мировых поэтов. ќта особенность -- простота.

‚ысокаЯ степень культуры может быть опасной длЯ источников поэтического чувства, удалЯЯ нас от того ночного, бессознательного и непроизвольного, во что погружены, чем питаютсЯ корни всЯкого творчества. Њузы любЯт утренние сумерки, подстерегают первое пробуждение народов к сознательной жизни. „лЯ возникновениЯ великого искусства необходима некотораЯ свежесть и первобытность впечатлений, молодость, даже детскость народного гениЯ.

Џушкин -- поэт такого народа, только что проснувшегосЯ от варварства, но уже чуткого, жадного ко всем формам культуры, несомненно предназначенного к участию в мировой жизни духа.

ѓЮте чувствовал потребность освободитьсЯ от всех искажающих призм, от тысЯчелетней пыли человеческой культуры, вернутьсЯ к первобытной Ясности созерцаниЯ. ‚от почему старалсЯ он приблизитьсЯ к простоте древних греков; конечно, это -- чистейшаЯ призма, но все-таки -- призма.

Џушкин -- единственный из новых мировых поэтов -- Ясен, как древние эллины, оставаЯсь сыном своего века. ‚ этом отношении он едва ли не выше ѓЮте, хотЯ не должно забывать, что Џушкину приходилось сбрасывать с плеч гораздо более легкое бремЯ культуры, чем германскому поэту.

"‘очинениЯ Џушкина, -- говорит ѓоголь, -- где дышит у него русскаЯ природа, так же тихи и беспорывны, как русскаЯ природа. €х только может совершенно понимать тот, чьЯ душа так нежно организована и развилась в чувствах, что способна понЯть неблестЯщие с виду русские песни и русский дух; потому что чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершеннаЯ истина".

‚стает зарЯ во мгле холодной;
Ќа нивах шум работ умолк;
‘ своей волчихою голодной
‚ыходит на дорогу волк;
…го почуЯ, конь дорожный
•рапит -- и путник осторожный
ЌесетсЯ в гору во весь дух;
Ќа утренней заре пастух
Ќе гонит уж коров из хлева,
€ в час полуденный в кружок
€х не зовет его рожок;
‚ избушке, распеваЯ, дева
ЏрЯдет, и, зимних друг ночей
’рещит лучина перед ней.

‘ такою именно простотою описывает ѓомер картины эллинской жизни, также не заботЯсь о прекрасном, -- рассказываЯ, как его герои едЯт, спЯт, умываютсЯ, как царскаЯ дочь ЌавзикаЯ полощет белье на речке, -- и все выходит прекрасным, как из рук ’ворца. Ќе все ли равно: унылые и уютные зимние пейзажи русской деревни или цветущие острова €онического морЯ? -- оба художника смотрЯт на мир детскими, полными любопытства глазами. „лЯ них нет нашего разделениЯ на прозу и поэзию, на будни и праздники, на красивое и некрасивое. ‚се прекрасно, все необычайно: землЯ и небо как будто только что созданы. € легкие узоры мороза на стеклах, и веселые сороки на дворе, и горы, устланные блистательным ковром зимы, и крестьЯнскаЯ лошадка, плетущаЯсЯ рысью, и Ямщик в тулупе, и мальчик, посадивший †учку в салазки, -- все это дает ощущение такой свежести, такой радости, какие бывают только в первоначальном детстве. ‚ поэзии Џушкина и ѓомера чувствуетсЯ спокойствие природы. ‡десь и вдохновение -- не восторг, а последнее безмолвие страсти, последнЯЯ тишина сердца. Џушкин, как мыслитель, хорошо сознавал эту необходимость спокойствиЯ во всЯком творчестве, и эти слова, в которых он противополагает вдохновение восторгу, может быть, дают ключ к самому сердцу его музы: "Љритик смешивает вдохновение с восторгом. ‚дохновение есть расположение души к живейшему принЯтию впечатлений и соображению понЯтий, следственно и объЯснению оных. ‚дохновение нужно в геометрии, как и в поэзии. ‚осторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного. ‚осторг не предполагает силу ума, располагающего частЯми в отношении к целому. ‚осторг непродолжителен, непостоЯнен, следовательно, не в силах произвесть истинное, великое совершенство. ѓомер неизмеримо выше Џиндара. Ћда стоит на низших ступенЯх творчества. Ћна исключает постоЯнный труд, без коего нет истинно великого".

‚ XIX веке, накануне шопенгауэровского пессимизма, проповеди усталости и буддийского отречениЯ от жизни, Џушкин в своей простоте -- Явление единственное, почти невероЯтное. ‚ наступающих сумерках, когда лучшими людьми века овладевает ужас перед будущим и смертельнаЯ скорбь, Џушкин один преодолевает дисгармонию Ѓайрона, достигает самообладаниЯ, вдохновениЯ без восторга и веселиЯ в мудрости -- этого последнего дара богов.

—то смолкнул веселиЯ глас?
ђаздайтесь, вакхальны припевы!..
’ы, солнце свЯтое, гори!
Љак эта лампада бледнеет
Џред Ясным восходом зари,
’ак ложнаЯ мудрость мерцает и тлеет
Џред солнцем бессмертным ума.
„а здравствует солнце, да скроетсЯ тьма!

‚от мудрость Џушкина. ќто -- не аскетическое самоистЯзание, жажда мученичества, во что бы то ни стало, как у „остоевского; не покаЯнный плач о грехах перед вечностью, как у ‹ьва ’олстого; не художественный нигилизм и нирвана в красоте, как у ’ургенева; это -- заздравнаЯ песнЯ ‚акху во славу жизни, вечное солнце, золотаЯ мера вещей -- красота. ђусскаЯ литература, котораЯ и в действительности вытекает из Џушкина и сознательно считает его своим родоначальником, изменила главному его завету: "да здравствует солнце, да скроетсЯ тьма!" Љак это странно! ЌачатаЯ самым светлым, самым жизнерадостным из новых гениев, русскаЯ поэзиЯ сделалась поэзией мрака, самоистЯзаниЯ, жалости, страха смерти. естидесЯти лет не прошло со днЯ кончины Џушкина -- и все изменилось. Ѓезнадежный мистицизм ‹ермонтова и ѓоголЯ; самоуглубление „остоевского, похожее на бездонный, черный колодец; бегство ’ургенева от ужаса смерти в красоту, бегство ‹ьва ’олстого от ужаса смерти в жалость -- только рЯд ступеней, по которым мы сходили все ниже и ниже, в "страну тени смертной".

’аким он был и в жизни: простой, веселый, менее всего походивший на сурового проповедника или философа, -- этот беспечный арзамасский "‘верчок", "€скра", -- маленький, подвижный, с безукоризненным изЯществом манер и сдержанностью светского человека, с негритЯнским профилем, с голубыми глазами, которые сразу менЯли цвет, становились темными и глубокими в минуту вдохновеньЯ. ’аким описывает его ‘мирнова. ’ихие беседы Џушкин любит обрывать смехом, неожиданною шуткою, эпиграммою. Њежду двумЯ разговорами об истории, религии, философии, все члены маленького избранного общества веселЯтсЯ, устраивают импровизованный маскарад, бегают, шалЯт, смеютсЯ, как дети. € самый резвый из них, зачинщик самых веселых школьнических шалостей -- Џушкин. Ћн всех заражает смехом. "‚ тот вечер, -- записывает однажды ‘мирнова, -- ‘верчок (т. е. Џушкин) так смеЯлсЯ, что ЊарьЯ ‘авельевна, разливаЯ чай, объЯвила ему, что когда будет умирать -- длЯ храбрости пошлет за ним".

‚ нем нет и следа литературного педантизма и тщеславиЯ, которым страдают иногда и очень сильные таланты. Џушкин всегда недоволен своими произведениЯми: он признаетсЯ ‘мирновой, что всего прекраснее ему кажутсЯ те стихи, которые случаетсЯ видеть во сне и которых невозможно запомнить. Ћн работает над формой, гранит ее, как драгоценный камень. Ќо, когда стихотворение кончено, не придает ему особенной важности, мало заботитсЯ о том, что скажут оценщики. €скусство длЯ него -- вечнаЯ игра. Ћн лелеет неуловимые звуки -- неписанные строки. Џоверхностным людЯм, привыкшим воображать себе гениЯ в торжественном ореоле, такое отношение к искусству кажетсЯ легкомысленным. Ќо людей, знающих ум и сердце Џушкина, эта детскаЯ простота очаровывает. "Џушкин прочитал нам стихи, -- говорит ‘мирнова, -- которые Я и передам государю, когда они будут переписаны, а пока он кругом нарисовал чертиков и карикатурные портреты. џ никого не встречала, кто бы придавал себе меньшее значение. Ћн напишет образцовое произведение, а на полЯх нарисует чертенка и собственную карикатуру в виде негра в памЯть предка ѓаннибала".

ќтою веселостью проникнуты и сказки, подслушанные поэтом у старой нЯни Ђрины, и письма к жене, и эпиграммы, и посланиЯ к друзьЯм, и …вгений Ћнегин. Ќекоторые критики считали величайший из русских романов подражанием Ѓайронову „он †уану. ЌесмотрЯ на внешнее сходство формы, Я не знаю произведений более отличных друг от друга по духу. ‚еселаЯ мудрость Џушкина не имеет ничего общего с едкою иронией Ѓайрона. ‚еселость Џушкина -- лучезарнаЯ, играющаЯ, как пена волн, из которых вышла Ђфродита. ‚ сравнении с ним, все другие поэты кажутсЯ тЯжкими и мрачными -- он один, светлый и легкий, почти не касаЯсь земли, скользит по ней, как эллинский бог...

Ћн вечно тот же, вечно новый,
Ћн звуки льет -- они кипЯт,
Ћни текут, они горЯт,
Љак поцелуи молодые,
‚се в неге, в пламени любви,
Љак зашипевшего аи
‘труЯ и брызги золотые.

Џушкин не закрывает глаз на уродство и пошлость обыкновенной жизни. Ћписав смерть ‹енского, поэт задумываетсЯ над участью безвременно погибшего романтика, которого,

Ѓыть может, на ступенЯх света
†дала высокаЯ ступень.
…го страдальческаЯ тень,
Ѓыть может, унесла с собою
‘вЯтую тайну, и длЯ нас
Џогиб животворЯщий глас,
€ за могильною чертою
Љ ней не домчитсЯ гимн времен,
ЃлагословениЯ племен.

Ќо Џушкин никогда не кончает лиризмом; тотчас же показывает он другую сторону жизни:

Ђ может быть, и то: поэта
Ћбыкновенный ждал удел.
Џрошли бы юношества лета,
‚ нем пыл души бы охладел,
‚о многом он бы изменилсЯ,
ђассталсЯ б с музами, женилсЯ,
‚ деревне, счастлив и рогат,
Ќосил бы стеганый халат.
“знал бы жизнь на самом деле,
Џодагру б в сорок лет имел,
Џил, ел, скучал, толстел, хирел,
€, наконец, в своей постели --
‘кончалсЯ б посреди детей,
Џлаксивых баб и лекарей.

ќтот ужас обыкновенной жизни русский поэт преодолевает не брезгливым, холодным презрением, подобно ѓЮте, не желчной иронией, подобно Ѓайрону, -- а все тою же светлою мудростью, вдохновением без восторга, непобедимым веселием:

’ак, полдень мой настал, и нужно
Њне в том сознатьсЯ, вижу Я.
Ќо, так и быть, простимсЯ дружно,
Ћ, юность легкаЯ моЯ!
Ѓлагодарю за наслажденьЯ,
‡а грусть, за милые мученьЯ,
‡а шум, за бури, за пиры,
‡а все, за все твои дары,
Ѓлагодарю тебЯ. ’обою
‘реди тревог и в тишине
џ насладилсЯ... и вполне, --
„овольно! ‘ Ясною душою
Џускаюсь ныне в новый путь
Ћт жизни прошлой отдохнуть.

‚от как выражаетсЯ то же настроение в переводе на будничную прозу: "ЋпЯть хандришь, -- пишет он Џлетневу из –арского ‘ела в 1831 году. -- ќй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другаЯ убивает душу. „ельвиг умер, Њолчанов умер; погоди, умрет и †уковский, умрем и мы. Ќо жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзьЯ, дочь у тебЯ будет расти, вырастет невестой. Њы будем старые хрычи, жены наши старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребЯта; мальчики будут повесничать, а девчонки сентиментальничать, а нам-то и любо. ‚здор, душа моЯ... Ѓыли бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы".

–ена всЯкой человеческой мудрости испытываетсЯ на отношении к смерти.

‚от другой великий писатель. ‚сю жизнь отдал он одной цели. „елал неимоверные усилиЯ над собой; над всеми соблазнами мира писал страшные слова: "Њне отмщение и Ђз воздам"; разрушал все милые, легкие преграды жизни, чтобы заглЯнуть в лицо смерти; подобно древним аскетам, отрекалсЯ не только от мЯса, вина, женщин, славы, денег, но и от искусства, науки, отечества, от всЯкого движениЯ воли; заставил участвовать мир в своей агонии. ‘колько поколений заразил он своим ужасом, измучил своими терзаниЯми! € что же? Љупил ли он евангельскую жемчужину? Џобедил ли он смерть? Њы не знаем. Ќо каждый раз, как он говорит людЯм: "вот мудрость, другой нет, -- не ищите; Я успокоилсЯ, Я не боюсь больше смерти, и вы не бойтесь" -- каждый раз, сквозь утешительные слова, все Яснее ощущаетсЯ холод ужаса. ‚се безобразнее нечеловеческий крик предсмертной агонии €вана €льича. €, несмотрЯ на все успокоениЯ, евангельские притчи, буддийские кармы, -- смерть, которую возвещает он людЯм, становитсЯ все проще, все страшнее.

Џушкин говорит о смерти спокойно, как люди, близкие к природе, как древние эллины и те русские мужики, бесстрашию которых ’олстой завидует. "Џрав судьбы закон. ‚се благо: бдениЯ и сна приходит час определенный. Ѓлагословен и день забот, благословен и тьмы приход".

"џ много думаю о смерти", признаетсЯ он ‘мирновой. Ћб этом же говоритсЯ в одном из лучших его стихотворений:

„ень каждый, каждую годину

Џривык Я думой провожать,

ѓрЯдущей смерти годовщину

Њеж них стараЯсь угадать.

Ќо постоЯннаЯ дума о смерти не оставлЯет в сердце его горечи, не нарушает Ясности его души:

Џируйте же, пока еще мы тут,
“вы, наш круг час от часу редеет;
Љто в гробе спит, кто дальный сиротеет,
‘удьба глЯдит; мы вЯнем; дни бегут;
Ќевидимо склонЯЯсь и хладеЯ,
Њы близимсЯ к началу своему
..........................................
Џокамест упивайтесь ею,
‘ей легкой жизнию друзьЯ!..

Ћн не жертвует длЯ смерти ничем живым. Ћн любит красоту, и сама смерть пленЯет его "красою тихою, блистающей смиренно", как осени "унылаЯ пора, очей очарованье". Ћн любит молодость, и молодость длЯ него торжествует над смертью:

‡дравствуй, племЯ
Њладое, незнакомое... Ќе Я
“вижу твой могучий, поздний возраст,
Љогда перерастешь моих знакомцев
€ старую главу их заслонишь...

Ћн любит славу, и слава не кажетсЯ ему суетной даже перед безмолвием вечности:

Ѓез неприметного следа
Њне было б грустно мир оставить.
†иву, пишу не длЯ похвал,
Ќо Я бы, кажетсЯ, желал
Џечальный жребий свой прославить.
—тоб обо мне, как верный друг,
Ќапомнил хоть единый звук.
Ћн любит родную землю:
€ хоть бесчувственному телу
ђавно повсюду истлевать,
Ќо ближе к милому пределу
Њне все б хотелось почивать.

Ћн любит страданиЯ, и в этом его любовь к жизни достигает последнего предела:

Ќо не хочу, о други, умирать:
џ жить хочу, чтоб мыслить и страдать.

‘реди скорбЯщих, бьющих себЯ в грудь, проклинающих, дрожащих перед смертью, как будто из другого мира, из другого века, доноситсЯ к нам божественное дыхание пушкинского героизма и веселиЯ:

€ пусть у гробового входа
ЊладаЯ будет жизнь играть
€ равнодушнаЯ природа
Љрасою вечною сиЯть.

…сли предвестники будущего ‚озрождениЯ не обманывают нас, то человеческий дух от старой, плачущей, перейдет к этой новой мудрости, Ясности и простоте, завещанным искусству ѓЮте и Џушкиным.

II

„остоевский отметил удивительную способность Џушкина приобщатьсЯ ко всЯким, даже самым отдаленным культурным формам, чувствовать себЯ как дома у всЯкого народа и времени. Ђвтор "ЏреступлениЯ и наказаниЯ" видел в этой способности характерную особенность русского племени, предназначенного длЯ объединениЯ враждующих человеческих племен в единой мировой жизни духа, основанной на христианской любви. „остоевский взЯл мысль ѓоголЯ, только расширив и углубив ее. "—тение поэтов всех народов и веков порождало в нем (Џушкине) отклик, -- говорит ѓоголь, -- и как верен его отклик, как чутко его ухо! ‘лышишь запах, цвет земли, времени, народа. ‚ €спании он испанец, с греком -- грек, на Љавказе -- вольный горец, в полном смысле этого слова; с отжившим человеком он дышит стариною времени минувшего; заглЯнет к мужику в избу -- он русский весь с головы до ног; все черты нашей природы в нем отозвались, и все окинуто иногда одним словом, одним чутко найденным и метко прибранным прилагательным именем".

‘пособность Џушкина перевоплощатьсЯ, переноситьсЯ во все века и народы свидетельствует о могуществе его культурного гениЯ. ‚сЯкаЯ историческаЯ форма жизни длЯ него понЯтна и родственна, потому что он овладел, подобно ѓЮте, первоисточниками всЯкой культуры. ѓоголь и „остоевский полагали эту объединЯющую культурную идею в христианстве. Ќо мы увидим, что миросозерцание Џушкина шире нового мистицизма, шире Язычества. …сли Џушкин не примирЯет этих двух начал, то он, по крайней мере, подготовлЯет возможность грЯдущего примирениЯ.

Ќи ѓоголь, ни „остоевский не отметили в творчестве Џушкина одной характерной особенности, котораЯ, однако, отразилась на всей последующей русской литературе: Џушкин первый из мировых поэтов с такою силою и страстностью выразил вечную противоположность культурного и первобытного человека. ќта тема должна была сделатьсЯ одним из главных мотивов русской литературы.

“же Ѓаратынский, сверстник Џушкина, высказывал сомнениЯ в благах культуры и знаниЯ. Џротивоположение спокойствиЯ и красоты природы суете и уродству людей -- вот главный источник поэзии ‹ермонтова. ’ютчев еще более углубил этот мотив, отыскав в самом сердце человека древний хаос -- то дикое, страшное, ночное, что отвечает из глубины нашей природы на голоса стихий, на завывание урагана, который "понЯтным сердцу Языком твердит о непонЯтной муке, и ноет, и взрывает в нем порой неистовые звуки".

Џоэзию первобытного мира, которую русские лирики выражали малодоступным, таинственным Языком, -- русские прозаики превратили в боевое знамЯ, в поучение длЯ толпы, в благовестие. „остоевский противополагает культуре "гнилого ‡апада" вселенское призвание русского народа, великого в своей простоте. ‚сЯ проповедь „остоевского не что иное, как развитие мистических настроений ѓоголЯ, как призыв прочь от культуры, основанной на выводах безбожной науки, -- призыв к отречению от гордости разума, к смирению, к "безумию во •ристе". Ќаконец сомнениЯ в благах западной культуры -- неЯсный шепот сибиллы у Ѓаратынского -- ‹ев ’олстой превратил в громовый воинственный клич; любовь к природе ‹ермонтова, его песни о безучастной красоте морЯ и неба -- в "четыре упрЯжки", в полевую работу; христианство „остоевского и ѓоголЯ, далекое от действительной жизни, свЯщенный огонь, пожиравший их сердца, -- в страшный циклопический молот, направленный против главных устоев современного общества. Ќо всего замечательнее, что это русское возвращение к природе -- русский бунт против культуры, первый выразил Џушкин, величайший гений культуры среди наших писателей:

Љогда б оставили менЯ
Ќа воле, как бы резво Я
ЏустилсЯ в темный лес!
џ пел бы в пламенном бреду,
џ забывалсЯ бы в чаду
Ќестройных, чудных грез,
€ силен, волен был бы Я,
Љак вихорь, роющий полЯ,
‹омающий леса.
€ Я б заслушивалсЯ волн,
€ Я глЯдел бы, счастьЯ полн,
‚ пустые небеса.

ќто -- жажда стихийной свободы, неудовлетворЯемаЯ никакими формами человеческого общежитиЯ, тоска по родине, тЯготение к хаосу, из которого вышел дух человека и в который он должен вернутьсЯ. Ќе все ли равно, правильно или беззаконно построены стены темницы? ‚сЯкаЯ внешнЯЯ культурнаЯ форма есть насилие над свободою первобытного человека. ‡верь в клетке, вечный узник, смотрит он сквозь тюремную решетку на дикого товарища, вскормленного на воле молодого орла, который

‡овет его взглЯдом и криком своим,
€ вымолвить хочет: "давай улетим!
Њы -- вольные птицы; пора, брат, пора!
’уда, где за тучей белеет гора,
’уда, где синеют морские краЯ,
’уда, где гулЯем лишь ветер да Я!"

‚от идеал свободы, от века заключенный в сердце человеческом, выраженный с такой простотою и Ясностью, какие свойственны только поэзии Џушкина. ‚ конце своей жизни он задумывал поэму из народного быта -- "‘тенька ђазин", героический образ которого давно уже преследовал и пленЯл его. ‚ самом деле, нет жизни, в которой проЯвлЯлось бы большее невнимание и неспособность ко всЯким твердым, законченным построениЯм, чем русскаЯ жизнь. Ќет пейзажа, в котором бы чувствовалось больше простора и воли, чем наши степи и леса. Ќет песни более унылой, покорной и, вместе с тем, более поражающей взрывами разгула и возмущениЯ, чем русскаЯ песнЯ. Љакова песнЯ народа -- такова и литература: Явно проповедующаЯ смирение, жалость, непротивление злу, втайне мЯтежнаЯ, полнаЯ постоЯнно возвращающимсЯ бунтом против культуры. ‘амый светлый и жизнерадостный из русских писателей -- Џушкин включает в свою гармонию звуки из песен молодого народа, полуварварского, застигнутого, но неукрощенного ни византийской, ни западной культурою, все еще близкого к своей природе.

‚первые коснулсЯ Џушкин этого мотива в лучшей из юношеских поэм своих -- в "Љавказском пленнике". Џленник -- первообраз Ђлеко, …вгениЯ Ћнегина, Џечорина -- русских представителей мировой скорби:

‹юдей и свет изведал он,
€ знал неверной жизни цену.
‚ сердцах друзей нашед измену.
‚ мечтах любви -- безумный сон,
Ќаскучив жертвой быть привычной
„авно презренной суеты,
€ неприЯзни двуЯзычной,
€ простодушной клеветы,
Ћтступник света, друг природы,
Џокинул он родной предел
€ в край далекий полетел
‘ веселым призраком свободы.
‘вобода, он одной тебЯ
…ще искал в подлунном мире.

Џленник сам о себе говорит любЯщей его девушке:

‹юбил один, страдал один,
€ гасну Я как пламень дымный,
‡абытый средь пустых долин.

ќто бессилие желать и любить, соединенное с неутолимой жаждой свободы и простоты, -- истощение самых родников жизни, окаменение сердца, есть не что иное, как знакомаЯ нам болезнь культуры, проклЯтие людей, слишком далеко отошедших от природы. Џленник, может быть, и хотел бы, но уже не умеет разделить с дикой черкешенкой ее простую любовь, так же как …вгений Ћнегин не умеет ответить на девственную любовь ’атьЯны, как Ђлеко не понимает первобытной мудрости старого цыгана:

‡абудь менЯ: твоей любви,
’воих восторгов Я не стою...
Љак тЯжко мертвыми устами
†ивым лобзаньЯм отвечать,
€ очи, полные слезами,
“лыбкой хладною встречать!

Ќедуг, порождаемый условностЯми человеческого общежитиЯ, еще более выЯснЯетсЯ по контрасту с простотою жизни дикарей. Џоэт не идеализирует кавказских горцев, как †ан-†ак ђуссо -- своих американских дикарей, как итальЯнские авторы пасторалей XVI века -- своих аркадских пастухов. „икари Џушкина -- кровожадны, горды, хищны, коварны, гостеприимны, великодушны: они таковы, как окружающаЯ их страшнаЯ и щедраЯ природа. Џушкин первый осмелилсЯ сопоставить культурного человека с неподдельными, неприкрашенными людьми природы.

‚ "Љавказском пленнике", произведении юношеском, в котором еще много неопределенного и недосказанного, мы находим только намеки на то, что в "–ыганах" выражено с полной Ясностью. ‡десь гений Џушкина сразу достигает зрелости. ”илософский и драматический мотив в "–ыганах" тот же, как и в "Љавказском пленнике". ‡а тем же "веселым призраком свободы" бежит Ђлеко в дикий табор цыган из тюрьмы современной культуры:

Џрезрев оковы просвещеньЯ,
Ђлеко волен, как они:
Ћн без забот и сожаленьЯ
‚едет кочующие дни...

Љартины жизни в мирных степЯх Ѓессарабии не похожи на воинственный быт горцев, но прелесть дикой воли та же:

‹охмотьев Ярких пестрота,
„етей и старцев нагота,
‘обак и лай, и завыванье,
‚олынки говор, скрип телег,
‚се скудно, дико, все нестройно,
Ќо все так живо-неспокойно,
’ак чуждо мертвых наших нег,
’ак чуждо этой жизни праздной,
Љак песнь рабов однообразной.
‚от как убаюкивает Ђлеко своего сына:
ЋстаньсЯ посреди степей:
Ѓезмолвны здесь предрассужденьЯ
€ нет их раннего гоненьЯ
Ќад дикой люлькою твоей...
Џод сенью мирного забвеньЯ
Џускай цыгана бедный внук
Ќе знает нег и пресыщеньЯ
€ пышной суеты наук.

Љультурный человек воображает, что может вернутьсЯ к первобытной простоте, к беззаботной жизни Ѓожьей птички, котораЯ "хлопотливо не свивает долговечного гнезда". Ћн обманывает себЯ, не видит или не хочет видеть непереступной бездны, отделЯющей его от природы. Њечтатель только тешит себЯ, только играет в свободу с дикарЯми:

Џодобно птичке беззаботной,
€ он, изгнанник перелетный,
ѓнезда надежного не знал
€ ни к чему не привыкал...

Ћшибка Ђлеко заключаетсЯ в том, что он отрексЯ лишь от внешних, поверхностных форм культуры, а не от внутренних ее основ. Ћн надеетсЯ, что страсти культурного человека в нем умерли, но они только дремлют: Ћни проснутсЯ: погоди!

‚от как судит Ђлеко ту жизнь, от которой бежал:

Ћ чем жалеть? Љогда б ты знала,
Љогда бы ты воображала
Ќеволю душных городов!
’ам люди в кучах, за оградой,
Ќе дышат утренней прохладой,
Ќи вешним запахом лугов.
‹юбви стыдЯтсЯ, мысли гонЯт,
’оргуют волею своей,
ѓлавы пред идолами клонЯт
€ просЯт денег да цепей.

‚сЯ проповедь ‹ьва ’олстого против городской жизни, внешней власти, денег, есть только развитие, повторение того, чему Џушкин в этих немногих словах дал неистребимую форму совершенства.

‚ негодовании Ђлеко слишком много страстного порыва, слишком мало спокойной мудрости -- единственного, что возвращает людей к их божественной природе. Ћтец ‡емфиры -- старый цыган -- обладает этой мудростью. ђассказ о жизни изгнанника ЋвидиЯ на берегах „унаЯ есть дивное откровение поэзии младенческих народов. „икари полюбили неведомого пришельца, ЋвидиЯ, чувствуЯ в нем родную стихию -- свою волю, свою простоту. ‚ житейских делах поэт беспомощнее, чем они сами:

Ќе разумел он ничего,
€ слаб, и робок был, как дети;
—ужие люди за него
‡верей и рыб ловили в сети;
Љак мерзла быстраЯ река
€ зимни вихри бушевали,
Џушистой кожей покрывали
Ћни свЯтого старика.

‚от в первобытной жизни -- зародыши высшей, еще ни разу в истории не осуществленной культуры: дикари преклонЯютсЯ перед гением. ќто -- единственнаЯ власть, которую они признают. Ћни чтут, как свЯтого, этого слабого, бледного, иссохшего, ничего не разумеющего старика, у которого -- "песен дивный дар и голос, шуму вод подобный".

Ќо Ђлеко ужаснулсЯ бы бездны, отделЯющей его от природы, если бы мог понЯть старого цыгана, длЯ которого нет добра и зла, нет позволенного и запрещенного. ‹юбовь женщины кажетсЯ этому естественному философу высшим проЯвлением свободы. Ђлеко смотрит на любовь, как на закон, как на право одного человека обладать нераздельно телом и душою другого. ‹юбовь длЯ него -- брак. „лЯ старого цыгана и ‡емфиры любовь -- такаЯ же прихоть сердца, не подчиненнаЯ никаким законам, как вдохновение дикой песни, голос которой "подобен шуму вод". ЏервобытнаЯ поэзиЯ воли слышитсЯ в песне цыганки, издевающейсЯ над правом собственности в любви, над ревностью мужа:

‘тарый муж, грозный муж,
ђежь менЯ, жги менЯ:
џ тверда, не боюсь
Ќи ножа, ни огнЯ.
Ќенавижу тебЯ,
Џрезираю тебЯ;
џ другого люблю,
“мираю, любЯ.

Ђлеко не выносит свободы -- обнаженной правды в любви. –ыган жалеет Ђлеко, но не может скрыть от него, что одобрЯет ‡емфиру, котораЯ изменила мужу и выбрала себе любовника, по прихоти сердца, по единственному верховному закону любви. ‹юбовь -- игра, случай, стихийный произвол. ЉакаЯ может быть в ней верность и ревность, какое добро и зло, когда все упоение любви заключаетсЯ в том, что она вне добра и зла?

‚зглЯни: под отдаленным сводом
ѓулЯет вольнаЯ луна;
Ќа всю природу мимоходом
ђавно сиЯнье льет она;
Љто место в небе ей укажет,
ЏромолвЯ: там остановись!
Љто сердцу юной девы скажет:
‹юби одно, не изменись!

ќта последнЯЯ свобода приводит к последнему всепрощению -- к божественному милосердию ”ранциска Ђссизского. € его религиЯ была возвратом к детской простоте и невинности.

Џтичка ЃожиЯ не знает
Ќи заботы, ни труда...

ќтот гимн первобытной беспечности напоминает лучшие молитвы, сложенные на цветущих холмах Ќазарета или в долинах “мбрии. ќто -- звуки, как будто прилетевшие из незапамЯтной древности, когда человек и природа были еще одно. Ђлеко -- культура и Язычество; старый цыган -- природа и милосердие.

Љ чему? ‚ольнее птицы младость.
Љто в силах удержать любовь?
—редою всем даетсЯ радость;
—то было, то не будет вновь.

"џ не таков, -- отвечает Ђлеко дикарю; -- нет, Я не спорЯ от прав моих не откажусь".

‚о имЯ этого права и закона в любви, которые он называет честью и верностью, Ђлеко совершает злодеЯние. Ѓыть может, во всей русской литературе не сказано ничего более глубокого об отношении первобытного и современного человека, об отношении культуры и природы, чем немногие слова, которые старый цыган произносит, прощаЯсь с Ђлеко:

Ћставь нас, гордый человек!
Њы дики, нет у нас законов,
Њы не терзаем, не казним,
Ќе нужно крови нам и стонов,
Ќо жить с убийцей не хотим,
’ы не рожден длЯ дикой доли,
’ы длЯ себЯ лишь хочешь воли;
“жасен нам твой будет глас.
Њы робки и добры душою,
’ы зол и смел -- оставь же нас;
Џрости! да будет мир с тобою.

€ табор опЯть подымаетсЯ шумною толпою и "скоро все в дали степной сокрылось". ‚ечные дети первобытной природы продолжают свой путь без конца и начала, без надежды и цели. †уравли улетают, только один уже не имеет силы поднЯтьсЯ, "пронзенный гибельным свинцом, один печально остаетсЯ, повиснув раненым крылом". ќто -- бедный Ђлеко, современный человек, возненавидевший темницу общежитиЯ и не имеющий силы вернутьсЯ к природе.

Џушкин верен себе: он не преувеличивает, подобно ‹ьву ’олстому, счастьЯ и добродетелей первобытных людей. Ћн знает, что смысл всЯкой жизни -- трагический, что величайшаЯ свобода, доступнаЯ человеку, есть только величайшаЯ покорность воле природы:

Ќо счастьЯ нет и между вами,
Џрироды бедные сыны!
€ под издранными шатрами
†ивут мучительные сны;
€ ваши сени кочевые
‚ пустынЯх не спаслись от бед,
€ всюду страсти роковые,
€ от судеб защиты нет.

‚ "ѓалубе" Џушкин возвратилсЯ к теме "–ыган" и "Љавказского пленника". ’еперь в первобытной жизни, котораЯ некогда противополагалась европейской культуре, как нечто единое, поэт изображает глубокий разлад, присутствие непримиримо борющихсЯ нравственных течений. †естокость магометанина ѓалуба вытекает из того же понЯтиЯ о праве, как и жестокость Ђлеко. Ћба они говорЯт теми же словами о кровавом долге, о мщении:

’ы долга крови не забыл...
‚рага ты навзничь опрокинул...
Ќе правда ли? ’ы шашку вынул,
’ы в горло сталь ему воткнул
€ трижды тихо повернул?..

ѓалуб считает себЯ выше дикого, праздного и презренно-доброго ’азита, так же как Ђлеко считает себЯ выше старого цыгана, не признающего ни закона, ни чести, ни брака, ни верности: преимущества обоих основаны на исполнении кровавого долга, на воздаЯнии врагу, на понЯтии антихристианской беспощадной справедливости -- fiвt jus. € старый цыган, и ’азит чужды этим культурным понЯтиЯм о справедливости. Ћба они -- вечные бродЯги, питомцы дикой праздности и воли, смешные или страшные людЯм мечтатели.

‘реди культурных людей, правоверных сынов пророка ’азит кажетсЯ неприрученным зверем:

Ќо ’азит
‚се дикость прежнюю хранит.
‘реди родимого аула
Ћн все чужой; он целый день
‚ горах один молчит и бродит.

‚ мирном созерцании природы ’азит так же, как старый цыган, почерпает свою бесстрастную, всепрощающую мудрость:

Ћн любит по крутым скалам
‘кользить, ползти тропой кремнистой,
‚нимаЯ буре голосистой
€ в бездне воющим волнам.
Ћн иногда до поздней ночи
‘идит, печален, над горой,
Ќедвижно в даль уставЯ очи,
Ћпершись на руку главой.
Љакие мысли в нем проходЯт?
—его желает он тогда?
€з мира дольнего куда
Њладые сны его уводЯт?..

‚ самом обширном из своих произведений -- "…вгении Ћнегине", Џушкин еще раз вернулсЯ к преследовавшей его всю жизнь драматической и философской теме "Љавказского пленника", "–ыган", "ѓалуба". ’а глубокаЯ противоположность …вгениЯ Ћнегина и ’атьЯны, на которой основано драматическое действие поэмы, есть не что иное, как противоположность Џленника и —еркешенки, Ђлеко и –ыгана, ѓалуба и ’азита.

ѓерой поэмы, очерченный слишком поверхностно, по замыслу Џушкина должен быть представителем западного просвещениЯ. ќто "современный человек" --

‘ его безнравственной душой,
‘ебЯлюбивой и сухой,
Њечтанью преданной безмерно,
‘ его озлобленным умом,
ЉипЯщим в действии пустом.

Ќедостаток поэмы заключаетсЯ в том, что автор не вполне отделил героЯ от себЯ, и потому относитсЯ к нему не вполне объективно. ЉажетсЯ иногда, что поэт в Ћнегине хочет казнить увлечениЯ своей молодости, байронические грехи:

—удак печальный и опасный,
‘озданье ада иль небес,
‘ей ангел, сей надменный бес,
—то ж он? “жели подражанье,
Ќичтожный призрак иль еще
Њосквич в гарольдовом плаще,
—ужих причуд истолкованье,
‘лов модных полный лексикон?..
“ж не пародиЯ ли он?

‘уществует глубокаЯ свЯзь Ћнегина с героЯми Ѓайрона, так же, как с Џечориным и ђаскольниковым, с Ђлеко и Љавказским пленником. Ќо это не подражание -- это русскаЯ, в других литературах небывалаЯ, попытка развенчать демонического героЯ. …вгений Ћнегин отвечает уездной барышне с таким же высокомерным самоуничижением, сознанием своих культурных преимуществ перед наивностью первобытного человека, как Џленник -- —еркешенке:

...Ќо Я не создан длЯ блаженства:
…му чужда душа моЯ;
Ќапрасны ваши совершенства:
€х вовсе недостоин Я...
џ, сколько ни любил бы вас,
Џривыкнув, разлюблю тотчас;
Ќачнете плакать -- ваши слезы
Ќе тронут сердца моего...

Ћн утешает ее, опЯть повторЯЯ слова Џленника:

‘менит не раз младаЯ дева
Њечтами легкие мечты...
Џолюбите вы снова...

‚о имЯ того, что он называет долгом и законом чести, Ћнегин, так же как Ђлеко, совершает убийство.

‚раги! „авно ли друг от друга
€х жажда крови отвела?
„авно ль они часы досуга,
’рапезу, мысли и дела
„елили дружно? Ќыне злобно,
‚рагам наследственным подобно,
Љак в страшном, непонЯтном сне,
Ћни друг другу в тишине
ѓотовЯт гибель хладнокровно...
Ќе засмеЯтьсЯ ль им, пока
Ќе обагрилась их рука,
Ќе разойтись ли полюбовно?..
Ќо дико светскаЯ вражда
ЃоитсЯ ложного стыда.

‚сЯ жизнь его основана на этом ложном стыде. ‚от куда зовет он ’атьЯну из раЯ ее невинности, вот с какой высоты читает ей свои нравоучениЯ. ќтот гордый демон отрицаниЯ оказываетсЯ рабом того, что скажет негодЯй ‡арецкий.

Љонечно, быть должно презренье
–еной его забавных слов,
Ќо шепот, хохотнЯ глупцов --
€ вот общественное мненье!
Џружина чести, наш кумир!
€ вот на чем вертитсЯ мир!

Ћнегин не способен ни к любви, ни к дружбе, ни к созерцанию, ни к подвигу. Љак Ђлеко -- по выражению старого цыгана -- он "зол и смел". Љак Џечорин и ђаскольников, он -- убийца, и преступление его так же лишено силы и величиЯ, как и его добродетели. Ћн вышел целиком из ложной, посредственной и буржуазной культуры.

Ћн -- чужой, нерусский, туманный призрак, рожденный веЯниЯми западной жизни. ’атьЯна всЯ -- роднаЯ, всЯ из русской земли, из русской природы, загадочнаЯ, темнаЯ и глубокаЯ, как русскаЯ сказка:

’атьЯна верила преданьЯм
Џростонародной старины,
€ снам, и карточным гаданьЯм,
€ предсказаниЯм луны.
…е тревожили приметы;
’аинственно ей все предметы
Џровозглашали что-нибудь.
ЏредчувствиЯ теснили грудь...
......................................
—то ж? ’айну прелесть находила
€ в самом ужасе она...

„уша ее -- проста, как душа русского народа. ’атьЯна из того сумеречного, древнего мира, где родились †ар-Џтица, €ван-–аревич, Ѓаба-џга, -- "там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвЯх сидит", "там русский дух, там ђусью пахнет". …динственный друг ’атьЯны -- стараЯ нЯнЯ, котораЯ нашептала ей сказки волшебной старины. Џодобно –ыгану, она почерпает великую покорность и простоту сердца в тихом созерцании тихой природы. Џодобно ’азиту, дикаЯ и чужаЯ в родной семье -- она, как пойманный олень, "все в лес глЯдит, все в глушь уходит".

’атьЯна бесконечно далека от того блестЯщего лживого мира, в котором живет Ћнегин. Љак она могла полюбить его? Ќо сердце ее "горит и любит оттого, что не любить оно не может". ‹юбовь -- тайна и чудо. ’атьЯна отдаетсЯ любви, как смерти и року. Ќачало любви в Ѓоге:

’о в высшем суждено совете...
’о волЯ неба -- Я твоЯ;
‚сЯ жизнь моЯ была залогом
‘виданьЯ верного с тобой;
џ знаю, ты мне послан Ѓогом,
„о гроба ты хранитель мой...
..................................
Ќе правда ль? џ тебЯ слыхала.
’ы говорил со мной в тиши,
Љогда Я бедным помогала,
€ли молитвой услаждала
’оску волнуемой души.

€ мимо этого свЯтого чуда любви Ћнегин проходит с мертвым сердцем. Ћн исполнЯет долг чести, выказывает себЯ порЯдочным человеком и отделываетсЯ от незаслуженного дара, посланного ему Ѓогом, несколькими незначительными словами о скуке брачной жизни. ‚ этом бессилии любить, больше, чем в убийстве ‹енского, обнаруживаетсЯ весь ужас того, чем Ћнегин, Ђлеко, Џечорин гордЯтсЯ как высшим цветом западной культуры. Ќа слова любви, которыми природа, невинность, красота зовут его к себе, он умеет ответить только практическим советом:

“читесь властвовать собою,
Ќе всЯкий вас, как Я, поймет;
Љ беде неопытность ведет.

’атьЯна послушалась Ћнегина, вошла в тот мир, куда он звал ее. Ћна ЯвлЯетсЯ теперь своему строгому учителю --

Ќе этой девочкой несмелой,
‚любленной, бедной и простой,
Ќо равнодушною кнЯгиней,
Ќо неприступною богиней
ђоскошной царственной Ќевы.

Ћна научилась "властвовать собою". Џри первой встрече с Ћнегиным на балу --

ЉнЯгинЯ смотрит на него...
€ что ей душу ни смутило,
Љак сильно ни была она
“дивлена, поражена,
Ќо ей ничто не изменило:
‚ ней сохранилсЯ тот же тон,
Ѓыл также тих ее поклон.

ќто самообладание есть цвет культуры -- аристократизм, -- то, что более всего в мире противоположно первобытной, вольной природе.

Љак измениласЯ ’атьЯна!
Љак твердо в роль свою вошла!
Љак утеснительного сана
Џриемы скоро принЯла!
Љто б смел искать девчонки нежной
‚ сей величавой, сей небрежной
‡аконодательнице зал?..

’олько теперь сознает Ћнегин ничтожество той гордыни, котораЯ заставила его презреть божественный дар -- простую любовь, и с такою же холодною жестокостью оттолкнуть сердце ’атьЯны, с какою он обагрил руки в крови ‹енского.

Ѓлагородство Ћнегина проЯвлЯетсЯ в Яркости вспыхнувшего в нем сознаниЯ, в силе ненависти к своей лжи:

Ћто всего, что сердцу мило,
’огда Я сердце оторвал;
—ужой длЯ всех, ничем не свЯзан,
џ думал: вольность и покой --
‡амена счастью. Ѓоже мой!
Љак Я ошибсЯ, как наказан!

‚есь ужас казни наступает в то мгновение, когда он узнает, что ’атьЯна по-прежнему любит его, но что эта любовь так же бесплодна и мертва, как его собственнаЯ. Ћнегин застает ее за чтением его письма:

...Ћ, кто б немых ее страданий
‚ сей быстрый миг не прочитал?
Љто прежней ’ани, бедной ’ани
’еперь в кнЯгине б не узнал!..
ЏростаЯ дева
‘ мечтами, с сердцем прежних дней,
’еперь опЯть воскресла в ней.

‘уд "простой девы" над героем современной культуры такой же глубокий и всепрощающий, как суд дикого цыгана над исполнителем кровавого закона чести -- Ђлеко:

Ћнегин, Я тогда моложе,
џ лучше, кажетсЯ, была,
€ Я любила вас, и что же?
—то в сердце вашем Я нашла,
Љакой ответ?..
’огда -- не правда ли -- в пустыне,
‚дали от суетной молвы,
џ вам не нравилась?.. —то ж ныне
ЊенЯ преследуете вы?..

‚ сердце ’атьЯны есть еще неистребимый уголок первобытной природы, дикой воли, которых не победЯт никакие условности большого света, никакие "приемы утеснительного сана". ‘вежестью русской природы веет от этого безнадежного возврата к потерЯнной простоте, который должен был ослепить Ћнегина новой, неведомой ему прелестью в ’атьЯне:

Ђ мне, Ћнегин, пышность эта --
Џостылой жизни мишура,
Њои успехи в вихре света,
Њой модный дом и вечера,
—то в них? ‘ейчас отдать Я рада
‚сю эту ветошь маскарада,
‚есь этот блеск, и шум, и чад
‡а полку книг, за дикий сад,
‡а наше бедное жилище,
‡а те места, где в первый раз,
Ћнегин, видела Я вас,
„а за смиренное кладбище,
ѓде нынче крест и тень ветвей
Ќад бедной нЯнею моей...
Ђ счастье было так возможно,
’ак близко... Ќо судьба моЯ
“ж решена...
‚ы должны,
џ вас прошу, менЯ оставить;
џ знаю, в вашем сердце есть
€ гордость, и прЯмаЯ честь.
џ вас люблю (к чему лукавить?),
Ќо Я другому отдана --
џ буду век ему верна.

Џоследние слова кнЯгинЯ произносит мертвыми устами, и опЯть окружает ее ореол "крещенского холода" и опЯть между Ћнегиным и ею открываетсЯ непереступнаЯ как смерть, ледЯнаЯ бездна долга, закона, чести брака, общественного мнениЯ, -- всего, чему Ћнегин пожертвовал любовью ребенка. ‚ последний раз она показывает ему, что воспользовалась его уроком -- научилась "властвовать собою", заглушать голос природы. Ћба должны погибнуть, потому что поработили себЯ человеческой лжи, отреклись от любви и природы. Ћба должны "ожесточитьсЯ, очерстветь и, наконец, окаменеть в мертвЯщем упоеньи света".

’о, что нерешительно и слабо пробиваетсЯ, как перваЯ струЯ нового течениЯ, в "Љавказском пленнике", что достигает зрелости в "–ыганах" и "ѓалубе", получает здесь, в заключительной сцене первого русского романа, совершенное выражение. Џушкин "…вгением Ћнегиным" очертил горизонт русской литературы, и все последующие писатели должны были двигатьсЯ и развиватьсЯ в пределах этого горизонта. †естокость Џечорина и доброта Њаксима Њаксимовича, победа сердца ‚еры над отрицанием Њарка ‚олохова, укрощение нигилиста Ѓазарова ужасом смерти, смирение Ќаполеона-ђаскольникова, читающего …вангелие, наконец, всЯ жизнь и все творчество ‹ьва ’олстого -- вот последовательные ступени в развитии и воплощении того, что угадано Џушкиным.

"џ думаю, -- замечает ‘мирнова, -- что Џушкин -- серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. ѓлинка рассказал мне, что он раз застал его с …вангелием в руках, причем Џушкин сказал ему: "вот единственнаЯ книга в мире -- в ней все есть". Ѓарант сообщает ‘мирновой после одного философского разговора с Џушкиным: "Я и не подозревал, что у него такой религиозный ум, что он так много размышлЯл над …вангелием". "ђелигиЯ, -- говорит сам Џушкин, -- создала искусство и литературу, -- все, что было великого с самой глубокой древности; все находитсЯ в зависимости от религиозного чувства... Ѓез него не было бы ни философии, ни поэзии, ни нравственности".

Ќезадолго до смерти он увидел в одной из зал ќрмитажа двух часовых, приставленных к "ђаспЯтию" Ѓрюллова. "Ќе могу вам выразить, -- сказал Џушкин ‘мирновой, -- какое впечатление произвел на менЯ этот часовой; Я подумал о римских солдатах, которые охранЯли гроб и препЯтствовали верным ученикам приближатьсЯ к нему". Ћн был взволнован и по своей привычке начал ходить по комнате. Љогда он уехал, †уковский сказал: "Љак Џушкин созрел и как развилось его религиозное чувство! Ћн несравненно более верующий чем Я". Џо поводу этих часовых, которые не давали ему покоЯ, поэт написал одно из лучших своих стихотворений:

Љ чему, скажите мне, хранительнаЯ стража,
€ли распЯтие -- казеннаЯ поклажа,
€ вы боитесЯ воров или мышей?
€ль мните важности придать –арю царей?
€ль покровительством спасаете могучим
‚ладыку, тернием венчанного колючим,
•риста, предавшего послушно плоть свою
Ѓичам мучителей, гвоздЯм и копию?
€ль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
’ого, чьЯ казнь весь род Ђдамов искупила,
€, чтоб не потеснить гулЯющих господ,
Џускать не велено сюда простой народ!

‘имвол божественной любви, превращенный в казенную поклажу, часовые, приставленные Ѓенкендорфом к распЯтию, конечно, это -- с точки зрениЯ эстетического и религиозного чувства -- великое уродство. Ќо не на нем ли основано все многовековое строение культуры? ‚от что сознавал Џушкин не менее, чем ‹ев ’олстой, хотЯ возмущение его было сдержанное. Џрирода -- дерево жизни; культура -- дерево смерти, Ђнчар.

Ќо человека человек
Џослал к Ђнчару властным взглЯдом...

Ќа этом первобытном насилии воздвигаетсЯ всЯ вавилонскаЯ башнЯ. "€ умер бедный раб у ног непобедимого владыки..."

Ђ царь тем Ядом напитал
‘вои послушливые стрелы,
€ с ними гибель разослал
Љ соседЯм в чуждые пределы.

‘трашную силу, сосредоточенную в этих строках, ‹ев ’олстой рассеЯл и употребил длЯ приготовлениЯ громадного арсенала разрушительных рычагов, но первоисточник ее -- в Џушкине. €з воздуха, отравленного Ядом Ђнчара, из темницы, построенной на кровавом долге, вечный голос призывает вечного узника -- человека к первобытной свободе:

Њы -- вольные птицы; пора, брат, пора!
’уда, где за тучей белеет гора,
’уда, где синеют морские краЯ,
’уда, где гулЯем лишь ветер да Я!

ќто чувство имеет определенную историческую форму. Џушкин в первобытном галилейском смысле более христианин, чем ѓЮте и Ѓайрон. ‡десь обнаруживаетсЯ самобытнаЯ народнаЯ личность русского поэта.

ѓЮте в созерцании природы всегда остаетсЯ Язычником. …сли же он хочет выразить христианскую сторону своей души, то удалЯетсЯ от первобытной простоты, подчинЯет свое вдохновение законченным, культурным формам католической церкви: Pater Extaticus, Pater Profundus, Doctor Marianus, Maria Aegyptiaca из Acta Sanctorum -- весь мир средневековой теологии и схоластики выступает в последней сцене "”ауста". ’ысЯчелетние преграды отделЯют его от наивного религиозного творчества первых веков.

Ќе таково христианство Џушкина: оно чуждо всЯкой теологии, всЯких внешних форм; оно естественно и бессознательно. Џушкин находит галилейскую, всепрощающую мудрость в душе дикарей, не знающих имени •риста. Џрирода Џушкина -- русскаЯ, кроткаЯ, "беспорывнаЯ", по выражению ѓоголЯ: она учит людей великому спокойствию, смирению и простоте. „икий ’азит и старый –ыган ближе к первоисточникам христианского духа, чем теологический Doctor Marianus. ‚от чего нет ни у ѓЮте, ни у Ѓайрона, ни у експира, ни у „анте. „лЯ того, чтобы найти столь чистую форму галилейской поэзии, надо вернутьсЯ к серафическим гимнам ”ранциска или божественным легендам первых веков.

III

ђелигию жалости и целомудриЯ, как философское начало, которое проЯвлЯетсЯ в разнообразных исторических формах -- в гимнах ”ранциска Ђссизского и в греческой диалектике Џлатона, в индийском нигилизме ‘акьЯ-Њуни и в китайской метафизике ‹ао-„зи, -- можно определить, как вечное стремление духа человеческого к самоотречению, к слиЯнию с Ѓогом и освобождению в Ѓоге от границ нашего сознаниЯ, к нирване, к исчезновению ‘ына в лоне Ћтца.

џзычество, как философское начало, которое проЯвлЯетсЯ в столь же разнообразных исторических формах -- в эллинском многобожии, в гимнах ‚ед, в книге Њану и в законодательстве ЊоисеЯ, -- можно определить, как вечное стремление человеческой личности к беспредельному развитию, совершенствованию, обожествлению своего "Я", как постоЯнное возвращение его от невидимого к видимому, от небесного к земному, как восстание и борьбу трагической воли героев и богов с роком, борьбу €акова с €еговой, ЏрометеЯ с олимпийцами, Ђримана с Ћрмуздом.

ќти два непримиримых или непримиренных начала, два мировых потока -- один к Ѓогу, другой от Ѓога, вечно борютсЯ и не могут победить друг друга. ’олько на последних вершинах творчества и мудрости -- у Џлатона и ‘офокла, у ѓЮте и ‹еонардо да ‚инчи, титаны и олимпийцы заключают перемирие, и тогда предчувствуетсЯ их совершенное слиЯние в, быть может, недостижимой на земле гармонии. Љаждый раз достигнутое человеческое примирение оказываетсЯ неполным -- два потока опЯть и еще шире разъединЯют свои русла, два начала опЯть распадаютсЯ. Ћдно, временно побеждаЯ, достигает односторонней крайности и тем самым приводит личность к самоотрицанию, к нигилизму и упадку, к безумию аскетов или безумию Ќерона, к ’олстому или Ќицше, -- и с новыми порывами и борениЯми дух устремлЯетсЯ к новой гармонии, к высшему примирению.

ЏоэзиЯ Џушкина представлЯет собою редкое во всемирной литературе, а в русской единственное, Явление гармонического сочетаниЯ, равновесиЯ двух начал -- сочетаниЯ, правда, бессознательного, по сравнению, напр., с ѓЮте.

Њы видели одну сферу миросозерцаниЯ Џушкина; теперь обратимсЯ к противоположной.

Џушкин, как галилеЯнин, противополагает первобытного человека современной культуре. ’ой же современной культуре, основанной на власти черни, на демократическом понЯтии равенства и большинства голосов, противополагает он, как Язычник, самовластную волю единого -- творца или разрушителЯ, пророка или героЯ. Џолубог и укрощеннаЯ им стихиЯ -- таков второй главный мотив пушкинской поэзии.

Ќечего и говорить о поэтах, Явно подчиненных духу века, таких естественных демократах, как ‚иктор ѓюго, иллер, ѓейне, но даже сам Ѓайрон -- лорд до мозга костей, Ѓайрон, который возвеличивает отверженных и презренных всех веков -- Ќаполеона и ЏрометеЯ, Љаина и ‹юцифера, слишком часто изменЯет себе, потворствуЯ духу черни, поклонЯЯсь †ан-†аку ђуссо, проповеднику самой кощунственной из религий -- большинства голосов, снисходЯ до роли политического революционера, предводителЯ восстаниЯ, народного трибуна.

Џушкин -- рожденный в той стране, которой суждено было с особенной силой подвергнутьсЯ влиЯниЯм западно-европейской демократии, -- как враг черни, как рыцарь вечного духовного аристократизма, безупречнее и бесстрашнее Ѓайрона. Џодобно ѓЮте, Џушкин и здесь, как во всем, тверд, Ясен и верен природе своей до конца:

Њолчи, бессмысленный народ,
Џоденщик, раб нужды, забот!
Ќесносен мне твой ропот дерзкий.
’ы червь земли, не сын небес:
’ебе бы пользы все -- на вес.
Љумир ты ценишь Ѓельведерский.
’ы пользы, пользы в нем не зришь.
Ќо мрамор сей ведь -- бог!.. ’ак что же?
Џечной горшок тебе дороже!
’ы пищу в нем себе варишь.

‚еличайшее уродство буржуазного века -- затаенный дух корысти, прикрытой именем свободы, науки, добродетели, разоблачен здесь с такою смелостью, что последующаЯ русскаЯ литература напрасно будет боротьсЯ всеми правдами и неправдами, грубым варварством Џисарева и утонченными софизмами „остоевского с этою стороною миросозерцаниЯ Џушкина, напрасно будет натЯгивать на обнаженную пошлость черни светлые ризы галилейского милосердиЯ.

ђазве всЯ деЯтельность ‹ьва ’олстого -- не та же демократиЯ буржуазного века, только одухотвореннаЯ евангельской поэзией, украшеннаЯ крыльЯми €кара -- восковыми крыльЯми мистического анархизма? ‹ев ’олстой есть не что иное, как ответ русской демократии на вызов Џушкина. ‚от как смиренный галилеЯнин, автор –арствиЯ ЃожиЯ, мог бы возразить поэту-первосвЯщеннику, который осмелилсЯ сказать в лицо черни -- "procul este profani":

Ќет, если ты небес избранник,
‘вой дар, божественный посланник,
‚о благо нам употреблЯй:
‘ердца собратьев исправлЯй,
Њы малодушны, мы коварны,
Ѓесстыдны, злы, неблагодарны:
Њы сердцем хладные скопцы,
Љлеветники, рабы, глупцы;
ѓнездЯтсЯ клубом в нас пороки:
’ы можешь, ближнего любЯ,
„авать нам смелые уроки,
Ђ мы послушаем тебЯ.

Џошлость толпы -- "утилитаризм", дух корысти, тем и опасны, что из низших проникают в высшие области человеческого созерцаниЯ: в нравственность, философию, религию, поэзию, и здесь все отравлЯют, принижают до своего уровнЯ, превращают в корысть, в умеренную и полезную добродетель, в печной горшок, в благотворительную раздачу хлеба голодным длЯ успокоениЯ буржуазной совести. Ќе страшно, когда малые довольны малым; но когда великие жертвуют своим величием в угоду малым, -- страшно за будущность человеческого духа. Љогда великий художник, во имЯ какой бы то ни было цели -- корысти, пользы, блага земного или небесного, во имЯ каких бы то ни было идеалов, чуждых искусству, -- философских, нравственных или религиозных, отрекаетсЯ от бескорыстного и свободного созерцаниЯ, то тем самым он творит мерзость в свЯтом месте, приобщаетсЯ духу черни.

‚от как истинный поэт -- служитель вечного Ѓога судит этих сочинителей полезных книжек и притч длЯ народа, этих исправителей человеческого сердца, первосвЯщенников, взЯвших уличную метлу, предателей поэзии. ‚от как Џушкин судит ‹ьва ’олстого, который пишет нравоучительные рассказы и открещиваетсЯ от "Ђнны Љарениной", потому что она слишком прекрасна, слишком бесполезна:

Џодите прочь -- какое дело
Џоэту мирному до вас!..
‚о градах ваших с улиц шумных
‘метают сор -- полезный труд! --
Ќо, позабыв свое служенье,
Ђлтарь и жертвоприношенье,
†рецы ль у вас метлу берут?
Ќе длЯ житейского волненьЯ,
Ќе длЯ корысти, не длЯ битв,
Њы рождены длЯ вдохновеньЯ,
„лЯ звуков сладких и молитв.

"‚о все времена, -- говорит Џушкин в беседе со ‘мирновой, -- были избранные, предводители; это восходит до ЌоЯ и Ђвраама... ђазумнаЯ волЯ единиц или меньшинства управлЯла человечеством. ‚ массе воли разъединены, и тот, кто овладел ею, -- сольет их воедино. ђоковым образом, при всех видах правлениЯ, люди подчинЯлись меньшинству или единицам, так что слово "демократиЯ", в известном смысле, представлЯетсЯ мне бессодержательным и лишенным почвы. “ греков люди мысли были равны, они были истинными властелинами. ‚ сущности, неравенство есть закон природы. ‚виду разнообразиЯ талантов, даже физических способностей, в человеческой массе нет единообразиЯ; следовательно, нет и равенства. ‚се перемены к добру или худу затевало меньшинство; толпа шла по стопам его, как панургово стадо. —тоб убить –езарЯ, нужны были только Ѓрут и Љассий; чтобы убить ’арквиниЯ, было достаточно одного Ѓрута. „лЯ преобразованиЯ ђоссии хватило сил одного Џетра ‚еликого. Ќаполеон без всЯкой помощи обуздал остатки революции. …диницы совершали все великие дела в истории... ‚олЯ создавала, разрушала, преобразовывала... Ќичто не может быть интереснее истории свЯтых, этих людей с чрезвычайно сильной волей... ‡а этими людьми шли, их поддерживали, но первое слово всегда было сказано ими. ‚се это ЯвлЯетсЯ прЯмой противоположностью демократической системе, не допускающей единиц -- этой естественной аристократии. Ќе думаю, чтоб мир мог увидеть конец того, что исходит из глубины человеческой природы, что, кроме того, существует и в природе -- неравенства".

’аков взглЯд Џушкина на идеал современной …вропы. Њожно не соглашатьсЯ с этим мнением, но нельзЯ -- подобно некоторым русским критикам, желавшим оправдать поэта с либерально-демократической точки зрениЯ, -- объЯснЯть такие произведениЯ, как "—ернь", случайными настроениЯми и недостатком сознательного философского отношениЯ к великому вопросу века. ќтот мотив его поэзии -- аристократизм духа -- так же свЯзан с глубочайшими корнЯми пушкинского мировоззрениЯ, как и другой мотив -- возвращение к простоте, к всепрощающей природе. Љрасота героЯ -- созидателЯ будущего; красота первобытного человека -- хранителЯ прошлого: вот два мира, два идеала, которые одинаково привлекают Џушкина, одинаково отдалЯют его от современной культуры, враждебной и герою, и первобытному человеку, мещанской и посредственной, не имеющей силы быть до конца ни аристократической, ни народной, ни христианской, ни Языческой.

‘тихотворение "—ернь" написано в 1828 году. ’олько два года отделЯют его от сонета на ту же тему; "Џоэт, не дорожи любовию народной!.." Ќо какаЯ перемена, какое просветление! ‚ "—ерни" есть еще романтизм, кипение молодой крови, -- та ненависть, котораЯ заставила Џушкина написать года четыре тому назад, в письме к ‚Яземскому, несколько бессмертных слов, не менее злых и метких, чем стихи "—ерни": "’олпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуетсЯ унижению высокого, слабостЯм могущего. Џри открытии всЯкой мерзости она в восхищении. Ћн мал, как мы, он мерзок, как мы! ‚рете, подлецы: он и мал и мерзок -- не так, как вы, -- иначе!"

‚ этом порыве злости чувствуетсЯ уже вдохновение, которое впоследствии может превратитьсЯ в мудрость, но здесь ее еще нет, так же как в "—ерни". € здесь и там -- желчь, Яд, острота эпиграммы. €збранник небес удостоивает говорить с толпой, слушать ее и даже спорить. ’олько в последних словах:

Ќе длЯ житейского волненьЯ,
Ќе длЯ корысти, не длЯ битв,
Њы рождены длЯ вдохновеньЯ,
„лЯ звуков сладких и молитв --

переход к спокойствию. Ќо жаль, что слова эти слышит чернь. …е звериные уши не созданы длЯ откровенности гениев. Ќе должно об этом говорить на площадЯх; надо уйти в свЯтое место. € поэт ушел:

„орогою свободной
€ди, куда влечет тебЯ свободный ум,
“совершенствуЯ плоды любимых дум,
Ќе требуЯ наград за подвиг благородный,
Ћни в самом тебе. ’ы сам свой высший суд...

Џраво царей -- судить себЯ, и цари покупают это право ценой одиночества: "’ы царь -- живи один". €збранник уже не спорит с чернью. Ћна ЯвлЯетсЯ в последнем трехстишии сонета, жалкаЯ и бессловеснаЯ:

‚сех строже оценить умеешь ты свой труд.
’ы им доволен ли, взыскательный художник?
„оволен? ’ак пускай толпа его бранит,
€ плюет на алтарь, где твой огонь горит,
€ в детской резвости колеблет твой треножник.

‡десь героическаЯ страна в миросозерцании Џушкина достигает полной зрелости. Ќет более ни порыва, ни скорби, ни страсти. ‚се тихо, Ясно: в этих словах есть холод и твердость мрамора.

Џока избранник еще не вышел из толпы, пока душа его "вкушает хладный сон", -- себе самому и людЯм он кажетсЯ обыкновенным человеком:

€ меж детей ничтожных мира,
Ѓыть может, всех ничтожней он.

„лЯ того, чтоб мог ЯвитьсЯ пророк или герой, должно совершитьсЯ чудо перерождениЯ -- не менее великое и страшное, чем смерть:

Ќо лишь божественный глагол
„о слуха чуткого коснетсЯ, --
„уша поэта встрепенетсЯ,
Љак пробудившийсЯ орел.

€ он -- уже более не человек: в нем рождаетсЯ высшее, непонЯтное людЯм существо. ‡вери, листьЯ, воды, камни ближе сердцу его, чем братьЯ:

Ѓежит он, дикий и суровый,
€ звуков и смЯтеньЯ полн,
Ќа берега пустынных волн,
‚ широкошумные дубровы...

•ристианскаЯ мудрость есть бегство от людей в природу, уединение в Ѓоге. џзыческаЯ мудрость есть то же бегство в природу, но уединение в самом себе, в своем переродившемсЯ, обожествленном "Я". ќто чудо перерождениЯ с еще большею Ясностью изображено в "Џророке":

€ он мне грудь рассек мечом,
€ сердце трепетное вынул,
€ угль, пылающий огнем,
‚о грудь отверстую водвинул,
Љак труп, в пустыне Я лежал...

‚се человеческое в человеке истерзано, убито -- и только теперь, из этих страшных останков, может возникнуть пророк:

€ Ѓога глас ко мне воззвал:
"‚осстань, пророк, и виждь, и внемли,
€сполнись волею моей
€, обходЯ морЯ и земли,
ѓлаголом жги сердца людей!"

’ак созидаютсЯ избранники божественным насилием над человеческою природою.

ЉакаЯ разница между героем и поэтом? Џо существу -- никакой; разница -- во внешних проЯвлениЯх: герой -- поэт действиЯ, поэт -- герой созерцаниЯ. Ћба разрушают старую жизнь, созидают новую, оба рождаютсЯ из одной стихии. ‘имвол этой стихии в природе длЯ Џушкина -- море. Њоре подобно душе поэта и героЯ. Ћно такое же нелюдимое и бесплодное -- только путь к неведомым странам -- окованное земными берегами и бесконечно свободное. ѓолос морЯ недаром понЯтен только длЯ гениЯ, "как друга ропот заунывный, как зов его в прощальный час".

„уша поэта, как море, любит смиренных детей природы, ненавидит самодовольных, мечтающих укротить ее дикую стихию. Џри взглЯде на море, в душе поэта возникают два образа -- Ќаполеон и Ѓайрон. ѓерой действиЯ, герой созерцаниЯ, братьЯ по судьбе, по силе и страданиЯм, они -- сыновьЯ одной стихии:

Људа бы ныне
џ путь беспечный устремил?
Ћдин предмет в твоей пустыне
Њою бы душу поразил.
Ћдна скала, гробница славы...
’ам погружались в хладный сон
‚оспоминаньЯ величавы:
’ам угасал Ќаполеон,
’ам он почил среди мучений.
€ вслед за ним, как бури шум,
„ругой от нас умчалсЯ гений,
„ругой властитель наших дум
€счез, оплаканный свободой,
ЋставЯ миру свой венец.
уми, взволнуйсЯ непогодой:
Ћн был, о море, твой певец.
’вой образ был на нем означен;
Ћн духом создан был твоим:
Љак ты, могуч, глубок и мрачен,
Љак ты, ничем неукротим.

ѓерой есть помазанник рока, естественный и неизбежный владыка мира. Ќо люди современной буржуазной и демократической середины ненавидЯт обе крайности -- и свободу первобытных людей, и власть героев. ‘овременные буржуа и демократы чуть-чуть христиане -- не далее благотворительности, чуть-чуть Язычники -- не далее всеобщего вооружениЯ. „лЯ них нет героев, нет великих, потому что нет меньших и больших, а есть только малые, бесчисленные, похожие друг на друга, как серые капли мелкой изморози, -- есть только равные перед законом, основанным на большинстве голосов, на воле черни, на этом худшем из насилий. Ќет героев, а есть начальники -- такие же бесчисленные, равные перед законом и малые, как их подчиненные; или же, длЯ удобства и спокойствиЯ черни, -- один большой начальник, большой солдат все той же демократической армии -- Ќаполеон III, большой, но не великий. Ћн силен силою черни -- большинством голосов и преподносит ей идеал ее собственной пошлости -- буржуазное, умеренное, безопасное "братство", это разогретое вчерашнее блюдо. Ћн ЯвлЯет толпе ее собственный звериный образ, украшенный знаками высшей власти, воровски похищенными у героев. Ќаполеон III -- сын черни, с нежностью любил чернь -- свою мать, свою стихию. Ѓолее всего в мире боитсЯ и ненавидит он законных властителей мира -- пророков и героев. ’ак мирный предводитель гусиного стада боитсЯ и ненавидит хищников небесных, орлов, ибо когда слетает к людЯм божественный хищник -- герой, то равенству и большинству голосов, и добродетелЯм черни и предводителЯм гусиного стада -- смерть. Ќо, к счастью длЯ толпы, Явление пророков и героев самое редкое из всех Явлений мира. Њежду двумЯ праздниками истории, между двумЯ гениЯми, царит добродетельнаЯ буржуазнаЯ скука, демократические будни. ‚ласть человека и власть природы, владыка тел и владыка душ. Љесарь, венчанный ђимом, и Љесарь, венчанный ђоком, -- вот сопоставление, которое послужило темою длЯ одного из самых глубоких стихотворений Џушкина -- "Ќедвижный страж дремал на царственном пороге":

...’о был сей чудный муж, посланник провиденьЯ,
‘вершитель роковой безвестного веленьЯ,
‘ей всадник, перед кем склонЯлисЯ цари,
ЊЯтежной вольницы наследник и убийца,
‘ей хладный кровопийца,
‘ей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари.
Ќи тучной праздности ленивые морщины,
Ќи поступь тЯжкаЯ, ни ранние седины,
Ќи пламень гаснущий нахмуренных очей
Ќе обличали в нем изгнанного героЯ,
Њучением покоЯ
‚ морЯх казненного по манию царей.
Ќет, чудный взор его живой, неуловимый,
’о в даль затерЯнный, то вдруг неотразимый,
Љак боевой перун, как молниЯ, сверкал;
‚о цвете здравиЯ и мужества и мощи
‚ладыке Џолунощи
‚ладыка ‡апада грозЯщий предстоЯл.

Џушкин берет черты героизма всюду, где их находит, -- так же, как черты христианского милосердиЯ, потому что и те и другие имеют один и тот же источник, основаны на едином стремлении человека от своей человеческой к иной, высшей природе. ѓению Џушкина равно доступны обе стороны человеческого духа, и потому-то проникает он с такою легкостью в самое сердце отдаленных веков и народов.

ЏоэзиЯ первобытного племени, объединенного волей законодателЯ-пророка, дышит в "ЏодражаниЯх Љорану". ‘квозь веЯние восточной пустыни здесь чувствуетсЯ уже аромат благородной мусульманской культуры, которой суждено дать миру сладострастную негу Ђльгамбры и "’ысЯчи одной ночи". Џока это -- народ еще дикий, хищный, жаждущий только славы и крови. ѓерой пришел, собрал горсть семитов, отвергнутых историей, затерЯнных в степЯх Ђравии, раскалил религиозным фанатизмом, выковал молотом закона и бросил в мир, как остро отточенный меч, среди дрЯхлых византийских и одичалых варварских племен …вропы:

Ќедаром вы приснились мне
‚ бою с обритыми главами,
‘ окровавленными мечами
‚о рвах, на башне, на стене.
‚немлите радостному кличу,
Ћ, дети пламенных пустынь!
‚едите в плен младых рабынь,
„елите бранную добычу!
‚ы победили: ‘лава вам!..

€ рЯдом -- какие нежные черты целомудренного и гордого великодушиЯ! •ристианское милосердие недаром включено в героическую мудрость пророка. „лЯ него милосердие -- щедрость безмерно-богатых сердец:

™едрота полнаЯ угодна небесам...
............................................
Ќо если, пожалев трудов земных стЯжаньЯ,
‚ручаЯ нищему скупое подаЯнье,
‘жимаешь ты свою завистливую длань,
‡най: все твои дары, подобно горсти пыльной,
—то с камнЯ моет дождь обильный,
€счезнут -- ѓосподом отверженнаЯ дань.

†естокость и милосердие соединЯютсЯ в образе Ђллаха. ќто две стороны единого величиЯ. ‚сЯ природа свидетельствует о щедрости Ѓога:

Ћн человеку дал плоды,
€ хлеб, и финик, и оливу,
Ѓлагословил его труды,
€ вертоград, и холм, и ниву
..........................................
‡ажег Ћн солнце во вселенной,
„а светит небу и земле,
Љак лен, елеем напоенный,
‚ лампадном светит хрустале.
...........................................
Ћн милосерд: Ћн Њагомету
Ћткрыл сиЯющий Љоран.

Њагомет -- прибежище и радость смиренных сынов пустыни, бич и гроза неверных, суетных и велеречивых, не покорившихсЯ воле …диного. ѓибелью окружен разгневанный пророк. ’олько беспощадность Ђллаха равна его милосердию -- они сливаютсЯ в одном ужасающем и благодатном Явлении:

Ќет, не покинул Я тебЯ.
Љого же в сень успокоеньЯ
џ ввел, главу его любЯ,
€ скрыл от зоркого гоненьЯ!
Ќе Я ль в день жажды напоил
’ебЯ пустынными водами?
Ќе Я ль Язык твой одарил
Њогучей властью над умами?
ЊужайсЯ ж, презирай обман,
‘тезею правды бодро следуй,
‹юби сирот, -- и мой Љоран
„рожащей твари проповедуй!

‹юбопытно, что русский нигилист, ђаскольников, заимствовал у пушкинского Њагомета эти слова о "дрожащей твари". „ва идеала, преследующие воображение ђаскольникова -- Ќаполеон и Њагомет, привлекают и Џушкина.

Љ числу любимых пушкинских героев "‡аписки" ‘мирновой прибавлЯют ЊоисеЯ: "Џушкин сказал, что личность ЊоисеЯ всегда поражала и привлекала его, -- он находит ЊоисеЯ замечательным героем длЯ поэмы. Ќи одно из библейских лиц не достигает его величиЯ: ни патриархи, ни ‘амуил, ни „авид, ни ‘оломон; даже пророки менее величественны, чем Њоисей, царЯщий над всей историей народа израильского и возвышающийсЯ над всеми людьми. Ѓрюллов подарил Џушкину эстамп, изображающий ЊоисеЯ Њикеланжело. Џушкин очень желал бы видеть самую статую. Ћн всегда представлЯл себе ЊоисеЯ с таким сверхчеловеческим лицом. Ћн прибавил: "Њоисей -- титан, величественный в совершенно другом роде, чем греческий Џрометей и Џрометей елли. Ћн не восстает против ‚ечного, он творит …го волю, он участвует в делах божественного промысла, начинаЯ с неопалимой купины до ‘инаЯ, где он видит Ѓога лицом к лицу. € умирает он один перед лицом ‚севышнего".

Ќо если бы Џушкин мог видеть не сомнительный эстамп Ѓрюллова, а мрамор Њикеланжело, он, вероЯтно, почувствовал бы, что титан €зраилЯ не чужд Џрометеева духа. Џушкин заметил бы над "сверхчеловеческим" лицом исполина два коротких странных луча -- подобие двух рогов, которые придают созданию Ѓуонаротти такой загадочный вид. € в нахмуренных бровЯх, и в морщинах упрЯмого лба изображаетсЯ дикаЯ Ярость: должно быть, вождь €зраилЯ только что увидел вдали народ, плЯшущий вокруг ‡олотого ’ельца, и готов разбить скрижали ‡авета.

Ѓолее чем кто-либо из русских писателей, не исключаЯ и „остоевского, Џушкин понимал эту соблазнительную тайну -- ореол демонизма, окружающий всЯкое Явление героев и полубогов на земле.

Ћднажды, беседуЯ при ‘мирновой о философском значении библейского и байроновского образа „уха ’ьмы, €скусителЯ, Џушкин на одно замечание Ђлександра ’ургенева возразил живо и серьезно: "суть в нашей душе, в нашей совести и в обаЯнии зла. ќто обаЯние было бы необъЯснимо, если бы зло не было одарено прекрасной и приЯтной внешностью. џ верю Ѓиблии во всем, что касаетсЯ ‘атаны; в стихах о Џадшем „ухе, прекрасном и коварном, заключаетсЯ великаЯ философскаЯ истина".

"ЋбаЯние зла" -- Языческого сладострастиЯ и гордости, поэт выразил в своих терцинах, исполненных тайною раннего флорентинского ‚озрождениЯ. ‡десь Џушкин близок нам, людЯм конца XIX века: он угадал предчувствиЯ нашего сердца -- то, чего мы ждЮм от грЯдущего искусства. „обродетель ЯвлЯетсЯ в образе Ќаставницы смиренной -- одетой убого, но видом величавой жены, "над школою надзор хранЯщей строго". Ћна беседует с младенцами приЯтным, сладким голосом, и на челе ее покрывало целомудриЯ, и очи у нее светлые, как небеса. Ќо в сердце поэта-ребенка уже зреют семена гордыни и сладострастиЯ:

Ќо Я вникал в ее беседы мало,
ЊенЯ смущала строгаЯ краса
…е чела, спокойных уст и взоров,
€ полные свЯтыни словеса.
„ичась ее советов и укоров,
џ про себЯ превратно толковал
ЏонЯтный смысл правдивых разговоров.
€ часто Я украдкой убегал
‚ великолепный мрак чужого сада,
Џод свод искусственный порфирных скал.
’ам нежила менЯ дерев прохлада;
џ предавал мечтам свой слабый ум,
€ праздно мыслить было мне отрада.

ђебенку, убежавшему от целомудренной наставницы, в "великолепный мрак" и негу Языческой природы -- этого "чужого сада", ЯвлЯютсЯ соблазнительные привидениЯ умерших олимпийцев -- "белые в тени дерев кумиры".

‚се наводило сладкий некий страх
Њне на сердце, и слезы вдохновеньЯ
Џри виде их рождались на глазах.

Љрасота этих божественных призраков ближе сердцу его, чем "полные свЯтыни словеса" строгой женщины в темных одеждах. Ѓолее всех других привлекают отрока два чудесные твореньЯ:

’о были двух бесов изображеньЯ.
Ћдин („ельфийский идол) -- лик младой --
Ѓыл гневен, полон гордости ужасной,
€ весь дышал он силой неземной.
„ругой -- женообразный, сладострастный,
‘омнительный и лживый идеал,
‚олшебный демон -- лживый, но прекрасный.

ќти два демона -- два идеала Языческой мудрости: один -- Ђполлон, бог знаниЯ, солнца и гордыни, другой -- „ионис, бог тайны, неги и сладострастиЯ.

Ћба времЯ от времени воскресают. Џоследним воплощением дельфийского бога солнца и гордыни был "сей чудный муж, посланник провиденьЯ, свершитель роковой безвестного веленьЯ... сей хладный кровопийца, сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари", -- Ќаполеон. ‚ самые темные времена, среди воплей проповедников смирениЯ и смерти, воскресает и другой демон, "женообразный, сладострастный", -- со своею песнью на пире во времЯ чумы: ‡ажжем огни, нальем бокалы, “топим весело умы -- €, заварив пиры да балы, ‚осславим царствие чумы! …сть упоение в бою, € бездны мрачной на краю, € в разъЯренном океане, ‘редь грозных волн и бурной тьмы, € в аравийском урагане, € в дуновении чумы! ‚се, все, что гибелью грозит, „лЯ сердца смертного таит ЌеизъЯснимы наслажденьЯ -- ЃессмертьЯ, может быть, залог!

ќто упоение ужаса еще Яснее выражено в -- …гипетских ночах". Љлеопатра, бросающаЯ поклонникам своим вызов: "свою любовь Я продаю; скажите: кто меж вами купит ценою жизни ночь мою", ЯвлЯетсЯ воплощением демона ‚акха в образе женщины. Ќа вызов отвечают три мужа, три героЯ -- римский воин, греческий мудрец и безымЯнный отрок, "любезный сердцу и очам, как вешний цвет едва развитый", с первым пухом юности на щеках, с глазами, сиЯющими детским восторгом, столь невинный и бесстрашный, что сама беспощаднаЯ царица остановила на нем взор с умилением:

‘вершилось! Љуплено три ночи,
€ ложе смерти их зовет.

Ќо рЯдом со смертью -- какаЯ нега, какаЯ беззаботнаЯ полнота жизни, освобожденной от добра и зла:

Ђлександрийские чертоги
Џокрыла сладостнаЯ тень,
”онтаны бьют, горЯт лампады,
ЉуритсЯ легкий фимиам
€ сладострастные прохлады
‡емным готовЯтсЯ богам.

Ћни достойны этого фимиама -- избранники „иониса, герои сладострастиЯ, ибо, увлекаемые безмерностью своих желаний, они преступили границы человеческого существа и сделались "как боги". ‚от почему на лице Љлеопатры -- не суетнаЯ улыбка, а молитвеннаЯ торжественность и благоговение, как на лице неумолимой весталки, когда она произносит свою клЯтву:

‚немли же, мощнаЯ Љиприда,
€ вы, подземные цари,
€ боги грозного Ђида!
ЉлЯнусь, до утренней зари
Њоих властителей желаньЯ
џ сладострастно утолю,
€ всеми тайнами лобзаньЯ
€ дивной негой утомлю!
Ќо только утренней порфирой
Ђврора вечнаЯ блеснет,
ЉлЯнусь, под смертною секирой
ѓлава счастливцев отпадет!

’рудно поверить, что художник, который воплотил в этом видении царицу смерти и нег, создал и чистый образ ’атьЯны. ‚сего любопытнее, что эта уезднаЯ русскаЯ барышнЯ, подобно Љлеопатре, любит загадочный мрак, любит ужас. Џоэт говорит о ’атьЯне: Ќо тайну прелесть находила € в самом ужасе она.

‚ страстЯх самых низких Џушкин, которого в этом отношении можно сравнить только с експиром, находит черты героизма и царственного величиЯ. —еловек не хочет быть человеком, все равно, в какую бы то ни было пропасть, -- только бы прочь от самого себЯ. ‚сЯкаЯ страсть тем и прекрасна, что окрылЯет душу длЯ возмущениЯ, длЯ бегства за ненавистные пределы человеческой природы. ‘купой рыцарь, дрожащий над сундуком в подвале, озаренный светом сального огарка и страшным отблеском золота, превращаетсЯ в такого же могучего демона, как царица Љлеопатра со своим кровожадным сладострастием:

...Љак некий демон
Ћтселе править миром Я могу!..
‹ишь захочу -- воздвигнутсЯ чертоги,
‚ великолепные мои сады
‘бегутсЯ нимфы резвою толпою...
....................................
Њне все послушно, Я же -- ничему;
џ выше всех желаний; Я спокоен...
џ -- царствую.

‚от веселый любовник ‹ауры -- „он-†уан, герой щедрости и сладострастиЯ, легкого, как пена играющих волн. Џодобно ‘купому рыцарю и Љлеопатре, он вдруг достигает величиЯ, когда подает Љаменному ѓостю бестрепетную руку:

џ звал тебЯ и рад, что вижу.

‚от герои-неудачники -- старшие братьЯ ђаскольникова, преступившие закон и ужаснувшиесЯ, не имеющие силы длЯ бесстрастиЯ истинных героев: цареубийца ѓодунов, убийца гениЯ -- ‘альери. ‚от и призраки не родившихсЯ героев, бескрылые попытки малых создать великое -- ‘тенька ђазин, Џугачев, ѓришка Ћтрепьев.

Ќо над этим сонмом пушкинских героев возвышаетсЯ один -- тот, кто был первообразом самого поэта, -- герой русского подвига так же, как Џушкин, был героем русского созерцаниЯ. ‚ сущности, Џушкин есть доныне единственный ответ, достойный великого вопроса об участии русского народа в мировой культуре, который задан был Џетром. Џушкин отвечает Џетру, как слово отвечает действию. ‚озвращаЯсь к первобытной, христианской и народной стихии, особенно в своих крайних и односторонних проЯвлениЯх -- в презрении к науке у ‹ьва ’олстого, в презрении к "гнилому ‡ападу" у „остоевского, всЯ последующаЯ русскаЯ литература есть как бы измена тому началу мировой культуры, которое было завещано ђоссии двумЯ одинокими и непонЯтыми русскими героЯми -- Џетром и Џушкиным.

Џрежде всего длЯ Џушкина беспощаднаЯ волЯ Џетра -- Явление отнюдь не менее народное, не менее русское, чем длЯ ’олстого смиреннаЯ покорность Ѓогу в Џлатоне Љаратаеве или длЯ „остоевского христианскаЯ кротость в Ђлеше Љарамазове. Џотому-то видение Њедного ‚садника, "чудотворца-исполина", так и преследовало воображение Џушкина, что в Џетре он нашел наиболее полное историческое воплощение того героизма, дохристианского могущества русских богатырей, которое поэт носил в своем сердце, выражал в своих песнЯх.

"џ утверждаю, -- говорит Џушкин у ‘мирновой, -- что Џетр был архирусским человеком, несмотрЯ на то, что сбрил свою бороду и надел голландское платье. •омЯков заблуждаетсЯ, говорЯ, что Џетр думал, как немец. џ спросил его на днЯх, из чего он заключает, что византийские идеи Њосковского царства более народны, чем идеи Џетра". ‚опрос Ядовитый и опасный не только длЯ таких романтиков старины, как •омЯков! ‘транно, что даже те, кто глубже всех проникает в дух пушкинской поэзии, т. е. ѓоголь и „остоевский, ослепленные односторонним христианством, не видЯт или не хотЯт видеть эту свЯзь Џушкина с Џетром. Ђ между тем без Џетра не могло быть воплощениЯ русского созерцаниЯ в Џушкине, без Џушкина Џетр не мог быть понЯт, как высшее героическое Явление русского духа.

Џушкин не закрывает глаз на недостатки и несовершенства своего героЯ.

"Џетр был нетерпелив, -- говорит он в заметке о просвещении ђоссии, -- став главою новых идей, он, может быть, дал слишком крутой оборот огромным колесам государства. ‚ общее презрение ко всему народному включена и народнаЯ поэзиЯ, столь живо проЯвившаЯсЯ в грустных народных песнЯх, в сказках и летописЯх".

Ќо, с другой стороны, безграничнаЯ сила, котораЯ так легко, как бы играЯ, переступает пределы возможного, исторического, народного, даже человеческого, не кажетсЯ Џушкину одним из несовершенств героЯ. €скупаютсЯ ли радостью великого единого страданиЯ бесчисленных малых? -- Џушкин понимает, что это вопрос высшей мудрости. "џ роюсь в архивах, -- говорит Џушкин, -- там ужасные вещи, действительно много было пролито крови, но уж рок велит варварам проливать ее, и историЯ всего человечества залита кровью, начинаЯ от Љаина и до наших дней. ќто, может быть, неутешительно, но не длЯ менЯ, так как Я имею в виду будущность... Џетр был революционер-гигант, но это гений, каких нет". ‚ одном наброске политической статьи 1831 года мы находим следующие слова: "Pierre l est tout а fois Robespierre et Napolйon (la rйvolution incarnйe) -- Џетр есть в одно и то же времЯ ђобеспьер и Ќаполеон (воплощеннаЯ революциЯ)". ‚ероЯтно, с этим проникновенным замечанием Џушкина согласились бы и „остоевский и ‹ев ’олстой. Ќо разница в том, что оба они, подобно русским староверам, с ужасом отшатнулись бы от этого смешениЯ ђобеспьера и Ќаполеона, как от наваждениЯ антихристова, тогда как Џушкин, несмотрЯ на односторонность Џетра, которую он понимает не хуже всЯкого другого, видит в нем не только возвестителЯ неведомого миру могущества, скрытого в русском народе, но и одного из величайших всемирных гениев.

“же в третьей песне "Џолтавы" Џетр ЯвлЯетсЯ страшным и благодатным богом брани:

’огда-то свыше вдохновенный
ђаздалсЯ звучный глас Џетра:
"‡а дело с Ѓогом"! €з шатра,
’олпой любимцев окруженный,
‚ыходит Џетр. …го глаза
‘иЯют. ‹ик его ужасен.
„виженьЯ быстры. Ћн прекрасен,
Ћн весь, как ЃожиЯ гроза.
.................................
€ он промчалсЯ пред полками,
Њогущ и радостен, как бой...

ђусский богатырь напоминает здесь того дельфийского демона, который соблазнЯет отрока, бежавшего от целомудренной Ќаставницы.

....лик младой
Ѓыл гневен, полон гордости ужасной,
€ весь дышал он силой неземной.

ќто сходство в описании русского героЯ и эллинского бога, конечно, несознательно, но и не случайно.

Ђ вот в том же образе -- милосердие, прощение врагу. Њилосердие длЯ героЯ -- не жертва и страдание, а новое веселие, щедрость, избыток силы.

—то пирует царь великий
‚ Џетербурге-городке?
Ћтчего пальба и клики,
€ эскадра на реке?
Ћзарен ли честью новой
ђусский штык иль русский флаг?
Џобежден ли швед суровый?
Њира ль просит грозный враг?
................................
Ќет, он с подданным миритсЯ;
‚иноватому вину
ЋтпускаЯ, веселитсЯ;
Љружку пенит с ним одну;
€ в чело его целует,
‘ветел сердцем и лицом;
€ прощенье торжествует,
Љак победу над врагом.

Џодобно тому, как в "–ыганах" с наибольшею полнотою отразилась всепрощающаЯ мудрость первобытных людей, так противоположнаЯ сфера пушкинской поэзии -- обоготворение силы героЯ, воплотилось в "Њедном ‚саднике". ќто -- последнее из великих произведений Џушкина: только по этому обломку недовершенного мира можно судить, куда он шел, что погибло с ним. "Џетр не успел довершить многое, начатое им, -- говорит поэт, -- он умер в поре мужества, во всей силе творческой своей деЯтельности, еще только в пол-ножны вложив победительный свой меч". ќти слова могут относитьсЯ и к самому Џушкину.

‡десь вечнаЯ противоположность двух героев, двух начал -- ’азита и ѓалуба, старого –ыгана и Ђлеко, ’атьЯны и Ћнегина, взЯта уже не с точки зрениЯ первобытной, христианской, а новой, героической мудрости. ‘ одной стороны, малое счастье малого, неведомого коломенского чиновника, напоминающего смиренных героев „остоевского и ѓоголЯ, простаЯ любовь простого сердца, с другой -- сверхчеловеческое видение героЯ. ‚олЯ героЯ и восстание первобытной стихии в природе -- наводнение, бушующее у подножиЯ Њедного ‚садника; волЯ героЯ и такое же восстание первобытной стихии в сердце человеческом -- вызов, брошенный в лицо герою одним из бесчисленных, обреченных на погибель этой волей, -- вот смысл поэмы.

Ќа потопленной площади, -- там, где над крыльцом "стоЯт два льва сторожевые, на звере мраморном верхом, без шлЯпы, руки сжав крестом, сидел недвижный, страшно бледный, …вгений".

…го отчаЯнные взоры
Ќа край один наведены
Ќедвижно были. ‘ловно горы,
€з возмущенной глубины,
‚ставали волны там и злились,
’ам бурЯ выла, там носились
Ћбломки... Ѓоже, Ѓоже! ’ам --
“вы! близехонько к волнам,
Џочти у самого залива --
‡абор некрашеный, да ива
€ ветхий домик: там они,
‚дова и дочь -- его Џараша,
…го мечта... €ли во сне
Ћн это видит? €ль всЯ наша
€ жизнь ничто, как сон пустой,
Ќасмешка рока над землей?
................................
€ обращен к нему спиною
‚ неколебимой вышине,
Ќад возмущенною Ќевою,
‘идит с простертою рукою
ѓигант на бронзовом коне.

Љакое дело гиганту до гибели неведомых? Љакое дело чудотворному строителю до крошечного ветхого домика на взморье, где живет Џараша -- любовь смиренного коломенского чиновника? ‚олЯ героЯ умчит и пожрет его, вместе с его малою любовью, с его малым счастьем, как волны наводнениЯ -- слабую щепку. Ќе длЯ того ли рождаютсЯ бесчисленные, равные, лишние, чтобы по костЯм их великие избранники шли к своим целЯм? Џусть же гибнущий покоритсЯ тому, "чьей волей роковой над морем город основалсЯ":

“жасен он в окрестной мгле!
ЉакаЯ дума на челе!
ЉакаЯ сила в нем сокрыта!
Ђ в сем коне какой огонь!
Људа ты скачешь, гордый конь,
€ где опустишь ты копыта?
Ћ, мощный властелин судьбы!
Ќе так ли ты над самой бездной,
Ќа высоте, уздой железной
ђоссию вздернул на дыбы?

Ќо если в слабом сердце ничтожнейшего из ничтожных, "дрожащей твари", вышедшей из праха, -- в простой любви его откроетсЯ бездна не меньшаЯ той, из которой родилась волЯ героЯ? —то, если червь земли возмутитсЯ против своего Ѓога? Ќеужели жалкие угрозы безумца достигнут до медного сердца гиганта и заставЯт его содрогнутьсЯ? ’ак стоЯт они вечно друг против друга -- малый и великий. Љто сильнее, кто победит? Ќигде в русской литературе два мировых начала не сходились в таком страшном столкновении:

Љругом подножиЯ кумира
Ѓезумец бедный обошел
€ взоры дикие навел
Ќа лик державца полумира.
‘теснилась грудь его. —ело
Љ решетке хладной прилегло,
ѓлаза подернулись туманом,
Џо сердцу пламень пробежал,
‚скипела кровь; он мрачно стал
Џред горделивым истуканом --
€, зубы стиснув, пальцы сжав,
Љак обуЯнный силой черной:
"„обро, строитель чудотворный!"
епнул он, злобно задрожав:
"“жо тебе!"... € вдруг стремглав
Ѓежать пустилсЯ. Џоказалось
…му, что грозного царЯ,
Њгновенно гневом возгорЯ,
‹ицо тихонько обращалось...

‘миренный сам ужаснулсЯ своего дерзновениЯ, той глубины возмущениЯ, котораЯ открылась в его сердце. Ќо вызов брошен, ‘уд малого над великим произнесен: "„обро, строитель чудотворный!.. “жо тебе!.." -- это значит: мы, слабые, малые, равные, идем на тебЯ, ‚еликий, мы еще будем боротьсЯ с тобой, и как знать -- кто победит? ‚ызов брошен, и спокойствие "горделивого истукана" нарушено, ибо он в самом деле еще не знает, кто победит. Њедный ‚садник преследует безумца:

€ он по площади пустой
Ѓежит и слышит за собой,
Љак будто грома грохотанье,
’Яжело-звонкое скаканье
Џо потрЯсенной мостовой --
€, озарен луною бледной,
Џростерши руку в вышине,
‡а ним несетсЯ ‚садник Њедный
Ќа звонко-скачущем коне.
€ во всю ночь безумец бедный
Људа стопы ни обращал,
‡а ним повсюду ‚садник Њедный
‘ тЯжелым топотом скакал.

"„рожащаЯ тварь" еще более смирилась: теперь каждый раз, как ему случитсЯ проходить мимо "горделивого истукана", в лице несчастного изображаетсЯ смЯтение, он поспешно прижимает руку к сердцу, снимает изношенный картуз и, потупив глаза, идет сторонкой.

Џоэма кончаетсЯ после ужаса привидениЯ неменьшим ужасом обыкновенной жизни:

Ћстров малый
Ќа взморье виден. €ногда
Џричалит с неводом туда
ђыбак, на ловле запоздалый,
€ бедный ужин свой варит;
€ли чиновник посетит,
ѓулЯЯ в лодке в воскресенье,
Џустынный остров. Ќе взросло
’ам ни былинки. Ќаводненье
’уда, играЯ, занесло
„омишко ветхий. Ќад водою
ЋсталсЯ он, как черный куст --
…го прошедшею весною
‘везли на барке. Ѓыл он пуст
€ весь разрушен. “ порога
Ќашли безумца моего...
€ тут же хладный труп его
Џохоронили, ради Ѓога.

’ак погиб верный любовник Џараши, одна из невидимых жертв воли героЯ. Ќо вещий бред безумца, слабый шепот его возмущенной совести уже не умолкнет, не будет заглушен "подобным грому грохотаньем", тЯжелым топотом Њедного ‚садника. ‚сЯ русскаЯ литература после Џушкина будет демократическим и галилейским восстанием на того гиганта, который "над бездной ђоссию вздернул на дыбы". ‚се великие русские писатели, не только Явные мистики -- ѓоголь, „остоевский, ‹ев ’олстой, но даже ’ургенев и ѓончаров -- по наружности западники, по существу такие же враги культуры, -- будут звать ђоссию прочь от единственного русского героЯ, от забытого и неразгаданного любимца Џушкина, вечно-одинокого исполина на обледенелой глыбе финского гранита, -- будут звать назад -- к материнскому лону русской земли, согретой русским солнцем, к смирению в Ѓоге, к простоте сердца великого народа-пахарЯ, в уютную горницу старосветских помещиков, к дикому обрыву над родимою ‚олгой, к затишью дворЯнских гнезд, к серафической улыбке €диота, к блаженному "неделанию" џсной ЏолЯны, -- и все они, все до единого, быть может, сами того не знаЯ, подхватЯт этот вызов малых великому, этот богохульный крик возмутившейсЯ черни: "добро, строитель чудотворный! “жо тебе!"

IV

Ќеобходимым условием всЯкого творчества, которому суждено иметь всемирно-историческое значение, ЯвлЯетсЯ присутствие и в различных степенЯх гармонии взаимодействие двух начал -- нового мистицизма, как отречениЯ от своего џ в Ѓоге, и Язычества, как обожествлениЯ своего џ в героизме.

’олько что средневековаЯ поэзиЯ достигает всемирного значениЯ, как у самого теологического из новых поэтов -- у „анте, чувствуетсЯ первое веЯние воскресшей Языческой древности, -- правда, лишь римской, не греческой, но латинЯне длЯ католиков всегда служили естественным путем в глубину Язычества -- к эллинам. ‚лиЯние латинского мира сказываетсЯ у „анте не только в образе воскресшего мантуанского лебедЯ, нежного певца "ќнеиды" и "ѓеоргик", озаренного во мраке ада первым лучом классического солнца; не только на идеи всемирной монархии, представителем которой длЯ флорентинского гибеллина были –езарь и Ђлександр -- два Языческих полубога. …ще более это влиЯние отразилось на образе главного, хотЯ и невидимого, героЯ "Ѓожественной Љомедии" -- ‡аконодателЯ и ‘удьи, Њонарха вселенной, распределЯющего -- в чисто римской беспощадной симметрии подземных кругов и небесных иерархий -- казни и награды, муки и блаженства.

‘ другой стороны, в самом сердце трагического героизма, среди кровавых жертвоприношений богу Џану и „ионису, среди страшных гимнов ђоку и …вменидам, мелькают первые проблески еще безымЯнного, но уже божественно-прекрасного милосердиЯ. ќти проблески, как искры глухо тлеющего под пеплом огнЯ, вспыхивают нежданно, то здесь, то там, на всем протЯжении греко-римского Язычества. ђЯдом с ќдипом, кровосмесителем, отцеубийцей -- этим воплощением титанической гордыни и скорби, целомудренный образ Ђнтигоны, озарЮнный сиЯнием чистейшей любви и милосердиЯ. ђЯдом с волшебницей Њедеей, матерью, обагрЯющей руки в крови детей, видение кроткой Ђлькестис, напоминающее легенды о христианских мученицах, -- Ђлькестис, котораЯ, исполнЯЯ еще не сказанную, но уже написанную Ѓогом в сердце человека заповедь любви, отдает жизнь свою за друзей своих. Џод сводами древнего Ђида светлые тени Ђлькестис и Ђнтигоны полны такою же ангельскою прелестью, как Њаргарита и Ѓеатриче в сонме небесных видений. Ѓыть может, христианское чувство всего прекраснее в те времена, когда, только что родившись из бездны трагической безнадежности, оно еще само себЯ не знает, не умеет назвать по имени.

‡десь и там, в Языческой трагедии и в христианской поэме, два начала не только не уравновешивают друг друга, не примирЯютсЯ, но одно из них до такой степени подчинено другому, подавлено и поглощено другим, что они еще не стремЯтсЯ к примирению, даже не борютсЯ. “ „анте ветхаЯ паутина средневековой схоластики, уродливые ужасы теологического ада омрачают первый ранний луч высшей мудрости. “ греческих трагиков безнадежные вопли жертв „иониса, беспощадные гимны ђоку заглушают первый ранний лепет божественной любви и милосердиЯ.

‚от почему дух ‚озрождениЯ (попытки которого начались в €талии с XIV века и в течение последних пЯти веков много раз возобновлЯлись во всей …вропе) выше чем дух эллинского и средневекового мира. „ух ‚озрождениЯ освободил Язычество из-под гнета католицизма и в то же времЯ освободил родники христианского чувства из-под развалин и обломков Язычества, схоластики и варварской латыни. „ва мировых начала в первый раз встретились в духе ‚озрождениЯ и вступили в живое взаимодействие, в борьбу, как два равноправных, равносильных бойца. „остижимо ли полное примирение? ќто -- неразрешенный, быть может, даже неразрешимый, вопрос будущего.

‚о всЯком случае, драгоценнейшими плодами усилий и борений человечества, признаками подъема на вершины творчества, ЯвлЯютсЯ те редкие мгновениЯ, когда два мира достигают хотЯ бы бессознательного и несовершенного примирениЯ, хотЯ бы неустойчивого равновесиЯ.

Џушкин первый доказал, что в глубине русского миросозерцаниЯ скрываютсЯ великие задатки будущего ‚озрождениЯ -- той духовной гармонии, котораЯ длЯ всех народов ЯвлЯетсЯ самым редким плодом тысЯчелетних стремлений.

‘ этой точки зрениЯ становитсЯ вполне Ясной ошибка тех, которые ставЯт Џушкина в свЯзь не с ѓЮте, а с Ѓайроном. Џравда, Ѓайрон увеличил силы Џушкина, но не иначе как побежденный враг увеличивает силы победителЯ, Џушкин поглотил …вфориона, преодолел его крайности, его разлад, претворил его в своем сердце, и устремилсЯ дальше, выше -- в те Ясные сферы всеобъемлющей гармонии, куда звал ѓЮте и куда за ѓЮте никто не имел силы пойти, кроме Џушкина.

ђусский поэт сам сознавал себЯ гораздо ближе к создателю "”ауста", чем к певцу „он-†уана. "ѓений Ѓайрона бледнел с его молодостью, -- пишет двадцатипЯтилетний Џушкин ‚Яземскому вскоре после смерти Ѓайрона; -- в своих трагедиЯх, не исключаЯ и "Љаина", он уже не тот пламенный демон, который создал "ѓЯура" и "—айльд ѓарольда". Џервые две песни "„он-†уана" выше следующих. …го поэзиЯ, видимо, изменилась. Ћн весь создан был навыворот. Џостепенности в нем не было; он вдруг созрел и возмужал -- пропел и замолчал, и первые звуки его уже ему не возвратились".

‚ разговоре со ‘мирновой Џушкин упоминает о подражаниЯх Њицкевича Ѓайрону, как об одном из его главных недостатков. "ќто -- великий лирик, -- замечает Џушкин, -- пожалуй, еще слишком в духе Ѓайрона, он всегда более менЯ поддавалсЯ его влиЯнию, он осталсЯ тем, чем был в 1826 году".

‚от как русский поэт понимает значение "”ауста": "”ауст" стоит совсем особо. ќто последнее слово немецкой литературы, это особый мир, как "ЃожественнаЯ ЉомедиЯ"; это -- в изЯщной форме альфа и омега человеческой мысли со времен христианства".

‚ критической заметке о Ѓайроне Џушкин сравнивает "Њанфреда" с "”аустом": "английские критики оспаривали у лорда Ѓайрона драматический талант; они, кажетсЯ, правы. Ѓайрон, столь оригинальный в "—айльд-ѓарольде", в "ѓЯуре" и "„он-†уане" делаетсЯ подражателем, как только вступает на поприще драмы. ‚ "Manfred" он подражал "”аусту", заменЯЯ простонародные сцены и субботы другими, по его мнению, благороднейшими. Ќо "”ауст" есть величайшее создание поэтического духа, служит представителем новейшей поэзии, точно как "€лиада" служит памЯтником классической древности".

Џушкин не создал и, по условиЯм русской культуры, не мог бы создать ничего, равного "”аусту". Ќо у ѓЮте, кроме этого внешнего, исторического, есть и великое внутреннее преимущество перед русским поэтом. Љак ни Ясна, и ни проникновенна мысль Џушкина, она не озарЯет всех бездн его творчества. •удожник в нем все-таки выше и сильнее мудреца. Џушкин сам себЯ не знал и только смутно предчувствовал все неимоверное величие своего гениЯ. "’ы, Њоцарт, -- бог, и сам того не знаешь". Ћтсутствие болезненного разлада, который губит таких титанов, как Ѓайрон и Њикеланжело, гармониЯ природы и культуры, всепрощениЯ и героизма, нового мистицизма и Язычества -- в Џушкине естественный и непроизвольный дар природы. ’аким он вышел из рук ‘оздателЯ. Ћн не сознал и не выстрадал своей гармонии.

’о, что Џушкин смутно предчувствовал, ѓЮте видел лицом к лицу. Љак ни велик "”ауст" -- замысел его еще больше, и весь этот необъЯтный замысел основан на сознании трагизма, вытекающего из двойственности мира и духа, на сознании противоположности двух начал:

Du bist dir nur des einen Trieb 
bewußt;
Ћ lerne nie den ändern kennen!
Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust,
Die eine will sich von der andren trennen;
Die eine hält, in derber Liebeslust,
Sich an die Welt mit klammernden Organen.
Die andre hebt gewaltsam sich vom Dust
Zu den Gefilden hoher Ahnen.<<3>>

€з этого разлада двух стихий -- "двух душ, живущих в одной груди", возникает двойник ”ауста, самый страшный из демонов -- Њефистофель. Ѓорьба Ћтца ‘ветов с духом тьмы, борьба этих вечных врагов в сердце человека, неутолимо жаждущем единства, -- таков смысл трагедии ѓЮте. Ќебо и ад, благословениЯ ангелов и проклЯтьЯ демонов, христианскаЯ мученица любви Њаргарита и ЯзыческаЯ героинЯ …лена, дух северной готики и дух эллинской древности, сладострастные ведьмы на Ѓрокене и свЯщенные призраки умерших богов над ”ессалийскою равниною, самоубийство мудреца, достигшего предела знаний, и детскаЯ радость пасхальных колоколов, поющих "•ристос воскресе", -- от начала до конца во всей поэме стихиЯ восстает на стихию, мир боретсЯ с миром -- и над всем веет дух гармонии, дух творца поэмы.

Џушкин менее сознателен, но зато, с другой стороны, ближе к сердцу природы. Џушкин не боитсЯ своего демона, не заковывает его в рассудочные цепи, он боретсЯ и побеждает, даваЯ ему полную свободу. Ћсторожный ѓЮте редко или почти никогда не подходит к неостывшей лаве хаоса, не спускаетсЯ в глубину первобытных страстей, над которой только двое из новых поэтов -- експир и Џушкин, дерзают испытывать примирЯющую власть гармоний. Џо силе огненной страстности автор "…гипетских ночей" и "‘купого рыцарЯ" приближаетсЯ к експиру; по безупречной, кристаллической правильности и прозрачности формы Џушкин родственнее ѓЮте. “ експира слишком часто расплавленный, кипЯщий металл отливаетсЯ в гигантскую, но наскоро слепленную форму, котораЯ дает трещины. ‚ поэзии експира, как и Ѓайрона, сказываетсЯ один отличительный признак англосаксонской крови -- любовь к борьбе длЯ борьбы, природа неукротимых атлетов, чрезмерное развитие мускулов, сангвиническаЯ риторика. Џушкин одинаково чужд и огненной риторики страстей, и ледЯной риторики рассудка. …сли бы его гений достиг