‘тепанчук ћ.Ђ. Џроблема мистического текста. €нтерпретациЯ и невыразимость.

>	”илософиЯ >> ’еориЯ познаниЯ

ЌаучнаЯ литература, ‘татьи, эссе, “чебнаЯ, научнаЯ и специальнаЯ литература

‘тепанчук ћ.Ђ. Џроблема мистического текста. €нтерпретациЯ и невыразимость.
24.11.2003 19:08 | ‚.‚.‚анчугов

‘тепанчук ћ.Ђ. Џроблема мистического текста. €нтерпретациЯ и невыразимость.

Ћбщим местом исследований мистицизма ЯвлЯетсЯ представление о его опытном характере. ЏонЯтие мистического опыта почти полностью определЯет практику исследований мистицизма. ’акое понимание мистицизма не ЯвлЯетсЯ чем-то новым. Ћно восходит, с одной стороны, к старому схоластическому определению мистического пути как cogito dei experimento; с другой стороны – еще к евангельскому противопоставлению «духа» и «буквы». Џоследнее противопоставление имело большое значение длЯ истории христианского мистицизма, ЯвлЯЯсь также оправданием большинства ересей. Њистицизм, таким образом, помещалсЯ в область внутреннюю, как наиболее интимный контакт с божеством, по существу не имеющий ничего общего с догматом и обрЯдом.

Џозднее такое противопоставление внешней и внутренней религиозности трансформировалось в романтической концепции религии как принадлежащей исключительно области чувства. ‡десь, однако, мы уже сталкиваемсЯ с тем пониманием природы мистических состоЯний, которое позднее будет определено „жеймсом как «многообразие опыта». Ћпыт, чувство, переживание ЯвлЯетсЯ не только характеристикой мистических и, шире, религиозных переживаний – это то, что находитсЯ в основе. ’о, что нам дано – безразлично, в исследовании ли, или собственно в духовном искании – это всегда только опыт. ‚се, что не ЯвлЯетсЯ опытом – пристраиваетсЯ извне, это интерпретациЯ, некоторое изменение или даже искажение изначально данного. ќто полностью противоречит ситуации, в которой находитсЯ классический мистицизм.[1] ‡десь первоначально данным оказываетсЯ определеннаЯ религиознаЯ традициЯ, в которую мистическаЯ практика встраиваетсЯ положительным или отрицательным способом – как ее часть или как ее отрицание.

‚ крайней и парадоксальной форме проблемы опыта и интерпретации выражаетсЯ следующим образом: мистический опыт всегда представлЯет собой исключительно внутренний феномен, и единственное, что имеет значение. ‹юбое его словесное оформление и выражение ЯвлЯетсЯ интерпретацией. «Њистические предложениЯ могут быть только интерпретацией мистического опыта».[2] ќто умозаключение, однако, влечет за собой еще один вывод - ценен только опыт, интерпретациЯ не имеет самостоЯтельной ценности, и должна быть отброшена, чтобы добратьсЯ до изначального «Ядра».

’аким образом, опытный, практический характер мистицизма - это одновременно и признак, характеризующий мистицизм, и методологический инструмент, служащий длЯ его анализа и объЯснениЯ. Ќазвать мистический феномен опытом - значит одновременно описать и объЯснить, а также задать определенную парадигму исследованиЯ.

‚ действительности, однако, мистицизм вовсе не существует, как особаЯ чистаЯ, внутреннЯЯ, внеЯзыковаЯ сфера, и его отношениЯ с текстом, высказыванием, выражением не исчерпываютсЯ понЯтием интерпретации и тем более искажениЯ. ‘осредоточенность на мистическом опыте, полу-психологический, полу-религиозный подход, которым окрашено большинство исследований мистицизма, а также непомерно раздутаЯ проблема соотношениЯ опыта и интерпретации - все это выступает в исследованиЯх на передний план, оставлЯЯ позади вопрос о том, каким образом даетсЯ нам мистицизм в культуре – независимо от того, что, как предполагаетсЯ, стоит «за» ним. ‡десь, да и не только здесь, большинство исследований мистицизма оказываетсЯ Явно не на высоте современной философской культуры. –ель данной статьи – показать, что мистический текст не может рассматриватьсЯ только как интерпретациЯ, описание, отчет, и тем боле искажение некоего первичного, изначально данного, «чистого» опыта.

ђазумеетсЯ, существуют формы мистицизма, не находЯщие себе выхода в форме текста. Њистическое может быть открыто и через рЯд телесных движений, которые требуют либо вербального истолкованиЯ, либо подражаниЯ. ’аковы, например ранние формы монашества, ЯвившиесЯ одним из источников христианского мистицизма. Ѓолее известны восточные традиции, основанные на непосредственном контакте между учеником и учителем. Ћднако длЯ нас - и длЯ поколений мистиков эти формы, сама их возможность открываютсЯ также через текст. ’ексты - это та основа, на которой строитсЯ как сама мистическаЯ традициЯ, так и ее многочисленные исследованиЯ. €менно поэтому проблема мистического текста - возможности и условий его существованиЯ - должна стать непременным предметом рассмотрениЯ.

ѓлавной проблемой, котораЯ возникает при исследовании мистических текстов, ЯвлЯетсЯ то, что они выходЯт за рамки обыденного Языка, используЯ приемы, которые с точки зрениЯ логического анализа кажутсЯ бессмыслицей. Ќи закон противоречиЯ, ни закон тождества не имеют здесь силы. Љроме того, мистики постоЯнно говорЯт о принципиальной невыразимости пережитых ими состоЯний.

Њногие исследователи предпочитали обращатьсЯ с текстами, как с фактами или феноменологическими свидетельствами, то есть шли, минуЯ проблематику текста, к психологической и/или метафизической реальности за ним. …сли речь идет о поиске некой психологической или метафизической реальности, то здесь текст как таковой, конечно, оказываетсЯ помехой. ’екст, выражение - это то, что должно быть устранено или преодолено. Ћсобенно в том случае, если предполагаетсЯ, что мистический опыт – нечто постоЯнное и неизменное, универсальнаЯ способность человеческой психики, идентичнаЯ самой себе, где бы и когда бы она ни проЯвлЯлась. ќто понимание, однако, само по себе ЯвлЯетсЯ скорее мифом, чем научным положением. €сточник его привлекательности достаточно очевиден – это стремление определить мистицизм как особую «религию вне религии», источник религиозности в эпоху кризиса религиозных ценностей. € хотЯ единство опыта еще не служит гарантией реальности объекта, оно все же ЯвлЯетсЯ веским аргументом в пользу этой реальности. ‘ другой стороны, признание многообразиЯ, уникальности и может быть, даже хаотичности мистических состоЯний подрывает доверие к их «валидности».

Њежду тем, большинство текстов мистической традиции не имеют своей целью описание некоторого психологического опыта (как бы ни сожалели об этом многие исследователи[3]). €х источник - стремление выразить открывшуюсЯ истину, котораЯ представлЯетсЯ с неоспоримой достоверностью. ‚о многих случаЯх спонтанное Языковое творчество используетсЯ как прием, и стимулируетсЯ благоговейным отношением к Языку (например, еврейскаЯ мистика имени Ѓога).

ЏредполагаетсЯ, что мистик - это тот, кто говорит о невыразимом. Ќо разве любаЯ речь, стремЯщаЯсЯ передать любой индивидуальный опыт, не ЯвлЯетсЯ разговором о невыразимом? Ћднако проблема невыразимости в мистических текстах выступает на первый план, она постоЯнно подаетсЯ самими мистиками именно как проблема. Љак, в самом деле, анализировать текст, который заранее объЯвлЯет о том, что не ЯвлЯетсЯ тем, чем должен ЯвлЯтьсЯ, не выражает и заведомо не может выразить то, о чем идет речь? Ђналитическое прочтение предполагает проЯснение синтаксиса и семантики, однако от такого прочтениЯ мистический текст уклонЯетсЯ всеми возможными способами. ѓерменевтическое прочтение, которое могло бы оказатьсЯ более адекватным методом, требует «предпониманиЯ», однако это «предпонимание» в области мистицизма предъЯвлЯет к исследователю весьма своеобразные требованиЯ.

Ћднако, несмотрЯ на все свидетельства о невыразимости, мы имеем множество попыток выразить то, о чем идет речь, сходных в своем многообразии, и многообразных в своей сходности. Њы знаем также и о том, что многие мистики делали это крайне неохотно (например, свЯтаЯ ’ереза, или блаженнаЯ Ђнджела), другие же, напротив, отличались потребностью говорить, а зачастую и выдающимисЯ способностЯми в области Языка. Ћчевидно, что, если бы мистик трудностЯм выражениЯ и высказываниЯ предпочел непосредственное мистическое созерцание, этих текстов не существовало бы. Џолное растворение в универсальном сознании, в личном или безличном Ђбсолюте – это уход во внеЯзыковую сферу.

«ќта ситуациЯ ставит любопытную проблему перед специалистом по семантике. ‘огласно собственному признанию, мистика-провидца не следует судить по тому, что он говорит, но, скорее, по тому, что он пытаетсЯ сказать. € он не может сказать то, что пытаетсЯ сказать».[4] ‚опрос о невыразимости, таким образом, ЯвлЯетсЯ одним из ключевых в разговоре о мистическом тексте. ’от же автор добавлЯет: «‡десь важен смысл, в котором существует нечто, что не может быть сказано»[5]. Ќевыразимость может быть понЯта по-разному. ‹ибо мистические состоЯниЯ настолько уникальны, что не могут быть выражены средствами Языка, направленного на выражение всеобщего; либо она относитсЯ к реальности - психической или метафизической, котораЯ настолько противоречит обыденной реальности, что Язык не имеет к ней доступа, либо, наконец, имеющиесЯ у нас Языковые средства не в состоЯнии выразить этот опыт. —то касаетсЯ первого смысла, то он не ЯвлЯетсЯ критерием, свойственным только мистическим переживаниЯм. ‹юбое субъективное переживание уникально и невыразимо в своей полноте, и здесь мистицизм не ЯвлЯетсЯ исключением. ‚торое понимание по сути близко к первому. Ћтносительно метафизической реальности сказать что-либо невозможно. ЏсихическаЯ же реальность, котораЯ открываетсЯ в подобных переживаниЯх, действительно резко отличаетсЯ от обыденного состоЯниЯ сознаниЯ. Ћднако и здесь мистицизм не уникален. ’ретье понимание предложено Џ. •енлом, который полагает, что невозможно говорить о принципиально невыразимом, так как длЯ этого «исследователь должен располагать более широкой символической системой, в которой оно может быть выражено».[6] Џо мнению Џ. •енла, «если мы примем это предположение [об абсолютной невыразимости – ћ.‘.] всерьез, тогда мы должны признать, что мистик обладает не только религиозной интуицией, но также интуицией, позволЯющей ему проникнуть в природу всех символических средств, изобретенных и не изобретенных».[7] Ќичего подобного, однако, предполагать не приходитсЯ, потому что мистик не интересуетсЯ символическими средствами как таковыми, и не высказывает абстрактных строго логических суждений. ‹учше всего это проЯвлЯетсЯ в том, что большинство мистиков удовлетворЯютсЯ тем Языком, который они имеют. ђазумеетсЯ, многие мистические сочинениЯ отмечены Яркими Языковыми особенностЯми, но все они существуют внутри определенных ограничений. Њистик, по крайней мере, классический, то есть находЯщийсЯ внутри определенной традиции, не обращаетсЯ к Языку ради самого Языка, поэтому его речь скорее будет вписана в традицию, чем окажетсЯ чистой Языковой или эстетической игрой. ќто, разумеетсЯ, не означает, что элемент Языкового творчества отсутствует – напротив; но сами приемы, границы, внутри которых разворачиваетсЯ творчество, ЯвлЯютсЯ в достаточной степени формализованными, они представлЯют собой целостную, заранее данную структуру, котораЯ и составлЯет мистическую традицию.

Ћднако ее можно представить и как особенность мистического сознаниЯ, поскольку мы видим, что даже в тех случаЯх, когда традициЯ разрушена и не оказывает более влиЯниЯ, тексты, создающиесЯ мистиками, все равно сохранЯют тенденцию к монотонности, использованию ограниченного количества выразительных средств. ’аким образом, предполагать наличие у мистиков некой интуитивной способности проникновениЯ в природу всех возможных Языков нет необходимости. ’акой ход, к тому же, ЯвлЯетсЯ методологическим тупиком. Ћн лишь приводит к тому, что та самаЯ невыразимость, о которой идет речь, из интереснейшего феномена мистической психологии и мистического текста превращаетсЯ в скучную схоластическую проблему, котораЯ почти не имеет смысла. Њы не можем допустить, что мистик владеет тайной Языка вообще, ибо это допущение было бы совершенно необоснованным (добавим в скобках - не относЯщимсЯ к делу).

„лЯ мистиков тайна, о которой идет речь, невыразима в принципе, и несомненно, что именно так они ее и ощущают. Ќевыразимость или переживание невыразимости предстает также как психологический феномен, неизменно сопутствующий мистическому опыту - настолько неизменно, что большинство исследователей включают ее в перечень неотъемлемых признаков мистицизма. ‚опрос же, который имеет смысл решить, заключаетсЯ в другом - почему именно длЯ мистицизма невыразимость становитсЯ проблемой, почему мистики постоЯнно демонстрируют это качество как нечто особенное, и почему, несмотрЯ на это, они продолжают говорить?

‹юбой мистический текст имеет, по крайней мере, две цели – выражение мистического опыта, (то есть, длЯ мистика, выражение некоторой истины), и заражение мистическим опытом, то есть вовлечение адресата в ту сферу, в которой мистик пребывает. Њистический текст - это проповедь и исповедь одновременно. Њистический текст, однако, ЯвлЯетсЯ не просто поучением, наподобие моральной проповеди, или катехизиса. Ќаучение - то есть передача некоторого знаниЯ[8], и возбуждение припоминаниЯ (в смысле почти платоновском, ибо речь идет о том, что некоторым образом уже присутствует - находитсЯ в буквальном смысле внутри воспринимающего) здесь ЯвлЯютсЯ одним и тем же. ‚озбуждение припоминаниЯ в данном контексте ЯвлЯетсЯ также и возбуждением желаниЯ подражать. ќта особенность еще более усиливаетсЯ тем, что в традиционном мистицизме, свЯзанном с той или иной религиозной традицией, речь не идет о феноменологическом описании субъективных состоЯний (обилие таких описаний в современном мистицизме свЯзано с резким ослаблением традиционных свЯзей между мистикой и религией) - речь всегда идет о мистическом учении, пути, проповеди.

Њистический текст, следовательно, рассчитан не только и, может быть, не столько на передачу некоторой информации, сколько на вовлечение читателЯ в ту же сферу, в которой находитсЯ пишущий. ќто - всегда проповедь, хотЯ бы в завуалированной форме, но проповедь, использующаЯ не столько рациональные, сколько эмоциональные стратегии воздействиЯ. Ћн рассчитан на способность читателЯ хотЯ бы смутно, хотЯ бы в воображении представить, о чем идет речь, и это - минимальное условие его пониманиЯ.

€менно поэтому мистический текст создает эффект пред-знаниЯ. ‚се Языковые стратегии, используемые мистиком, предполагают, что мы способны расшифровать отправленное послание (хотЯ и не таким образом, как расшифровываютсЯ обычные Языковые посланиЯ), то есть предполагает наличие у нас некоторого рода пониманиЯ, интуитивной осведомленности о том, о чем идет речь.

‚ действительности, понЯть мистический текст, интерпретировать его более или менее адекватно - значит всегда в определенной степени пережить его, заразитьсЯ им. ‹юбое мистическое учение апеллирует к сокровенной глубине души, к тому «основанию» (Grund), или «искре» души, котораЯ, в соответствии с распространенной мистической концепцией, скрыта в каждом человеке. –елью текста, поэтому, ЯвлЯетсЯ показать, завлечь, продемонстрировать не саму истину, а путь к ней. ЏонЯтие пути определЯет мистический текст, так же как и мистическую практику. ’екст, таким образом, ЯвлЯетсЯ движущимсЯ и движущим адресата. …го назначение - вызвать соответствующую реакцию в душе читателЯ, спровоцировать подражание, причем столько же спонтанное, сколько и сознательное, но в любом случае не рационально обоснованное.

€спользование Языка длЯ достижениЯ мистического состоЯниЯ предполагает ограничение рациональной функции Языка. Ћднако это не означает полное исчезновение смысла. ЌесмотрЯ на то, что существуют техники достижениЯ мистических состоЯний, в которых слово используетсЯ почти исключительно своей звуковой стороной, чаще всего в мистическом тексте, как в определенном смысле и в поэзии, наличие смысла ЯвлЯетсЯ необходимым условием воздействиЯ. Ћтдельно произносимое слово или набор слов обретает смысл в мистическом переживании. ЏредполагаетсЯ, что такое повторение носит вспомогательную функцию, за которой следует бессловеснаЯ стадиЯ опыта. Ќо и само мистическое переживание может ЯвлЯтьсЯ в форме слова, звучащего «в глубине души».[9]

Њистическое высказывание, при всей своей откровенности, все же лишено смысла длЯ того, кто так или иначе не входит в сферу воздействиЯ мистических идей или мистической практики. Ћно предполагает опыт как условие пониманиЯ. ‹юбое мистическое высказывание предполагает, что понЯть его можно, только став им, оно практически ориентировано, требовательно, соблазнительно. Ѓез этого вхождениЯ внутрь мистической реальности, высказывание существует только в бесконечном круговороте подражаний, в круговороте традиции. Џодлинный мистический текст никогда не ЯвлЯетсЯ самоцелью, но только средством выйти за пределы текста. Њистическое высказывание - это средствами Языка выраженное требование выйти за пределы самого Языка.

‚ мистическом опыте де-автоматизациЯ психических структур влечет за собой де-автоматизацию Языковых структур (хотЯ, возможно, учитываЯ «заразительный» характер мистических текстов, дело может обстоЯть и обратным образом). „е-автоматизациЯ может быть метафорически описана как возвращение к детскому состоЯнию, воссоздание Языка – еще один из мифов, которые неразрывно свЯзаны с мистицизмом.[10] ‚ реальности, однако, дело обстоит, конечно, не так. Њистик имеет дело не просто с данным ему Языком, но и с Языком определенной религиозной и культурной традиции. € вот этот-то Язык он и трансформирует зачастую парадоксальным образом. Њногие мистические высказываниЯ, рассмотренные с точки зрениЯ логики и семантики, представлЯют собой бессмыслицу. Ѓессмыслица может быть определена как декодировка существующих Языковых структур, что сближает ее с Языком мистика. € то, и другое - как бы возвращение в гипотетическое до-Языковое состоЯние. ђазрушение привычных семантических и синтаксических свЯзей создает эффект, при котором абсурдность и осмысленность существуют одновременно, как бы предполагаЯ друг друга.

Њистик пытаетсЯ обнаружить некую внеЯзыковую реальность, в которой даже предельные оппозиции сливаютсЯ в единстве. Ћднако выразить эту реальность в Языке, построенном на бинарных оппозициЯх, возможно только при условии использованиЯ определенных Языковых стратегий. Џоэтому метод, применЯемый мистиками, представлЯет собой манипулирование Языковыми структурами с целью достижениЯ трансцендентной реальности. ќто такое использование Языка, целью которого, говорЯ словами ‚итгенштейна, ЯвлЯетсЯ «показать», а не «сказать» нечто. Њы вынуждены сосредоточитьсЯ на поисках иного, не прЯмого смысла – текст заставлЯет нас это делать.

Ќаиболее бросающимсЯ в глаза и часто комментируемым приемом ЯвлЯетсЯ высказываниЯ, отождествлЯющие противоположные предикаты - высказываниЯ, которые с формально-логической точки зрениЯ не имеют смысла. ќта черта составлЯет вторую проблему, о которой часто рассуждают исследователи. ђечь идет о том, каким образом может быть понЯт текст, построенный таким образом, и имеет ли он вообще какой-то смысл. „ействительно, внутреннЯЯ динамика мистического текста задаетсЯ рЯдом парадоксальных и прЯмо противоречивых суждений. ЋтношениЯ между понЯтиЯми подвижны, значениЯ понЯтий постоЯнно менЯютсЯ, происходит переворачивание значений. Џомимо соединениЯ противоположных утверждений и понЯтий, используютсЯ также противоположные значениЯ одного и того же понЯтиЯ. Ћдно и то же понЯтие может иметь не два, а целый рЯд значений, раскрывающихсЯ по мере развитиЯ текста. ’аково, например, использование понЯтиЯ «ничто» у Њейстера ќкхарта, означающее одновременно и ничтожность тварного бытиЯ, и состоЯние души, необходимое длЯ постижениЯ Ѓога, и сокровенную глубину божества, которое, впрочем, в конечном итоге оказываетсЯ все-таки глубже своего собственного Ќичто. [11] ‚се эти значениЯ свободно сосуществуют, часто в пределах одного текста. €ли другой вариант - отрицание всех возможных предикатов, апофатический путь.

Ђналитические попытки проЯснить смысл этих противоречий не дают результата, потому что не учитывают специфики функций мистического текста. ’ак, ђ. ѓейл говорит: «Њы можем понЯть эмпирический смысл каждого из пары противоречивых утверждений; только соединение этих двух противоречивых утверждений в одно предложение становитсЯ эмпирической бессмыслицей».[12] ќто решение проблемы ни в коем случае не ЯвлЯетсЯ удовлетворительным. ‚о-первых, эмпирический смысл (кстати, не совсем Ясно, в каком именно значении используетсЯ это понЯтие), заведомо не может ЯвлЯтьсЯ критерием оценки мистического текста. ‚о-вторых, даже одно из пары противоречивых утверждений может ЯвлЯтьсЯ эмпирически бессмысленным, прежде всего потому, что любые утверждениЯ об Ђбсолюте и трансцендентной реальности эмпирически бессмысленны, а мистический текст без таких утверждений немыслим. €ными словами, фраза «Ѓог есть абсолютнаЯ полнота бытиЯ» с эмпирической точки зрениЯ так же бессмысленна, как и фраза «Ѓог есть Ќичто». ‘оединение этих двух фраз создает не рациональное, осмысленное предложение, но некоторый эмоциональный толчок.

Њонотонность мистического текста определЯетсЯ тем, что он, в определенном смысле, говорит об одном и том же. Њистический текст основан на повторении и вариативности. ”ормальнаЯ вариативность мистического высказываниЯ практически неисчерпаема, несмотрЯ на внешнюю скудость средств. ‘кудость формально-логических средств компенсируетсЯ бесконечным разнообразием средств, которые можно определить как поэтические. ‡десь используютсЯ ритмические комбинации, основанные на аллитерации, на повторении сходных звучанию слов в новом порЯдке, Языковой и смысловой параллелизм, неожиданное богатство метафор. Љаждое слово уточнЯетсЯ эпитетом, или же дополнением, или же метафорой. ‘казав нечто, мистик тут же отступает назад, чтобы поЯснить, что сказанное им - это не вполне то, что должно быть сказано.

Њистик всегда говорит об одном и том же, но о том, что, как предполагаетсЯ, в принципе не может быть выражено. ѓлавное, о чем идет речь, скрыто, но не по воле автора - оно скрыто как таковое, оно в принципе не может быть высказано. Ќеудивительно, что мистический текст оказываетсЯ столь сильным аргументом в пользу мистической практики. ‚едь только эта практика, собственно, и может проЯснить, о чем идет речь. ’ем самым максимально усиливаетсЯ потенциал того, о чем не сказано. ќто невысказанное остаетсЯ главным объектом, как мистического пути, так и мистического текста, причем и то, и другое представлЯет собой только усилие, только попытку, бесконечно совершающуюсЯ заново.

Њысль мистика кружит вокруг факта единства и различиЯ, достижениЯ и потери. Ћпределенную параллель этому движению может составить рассуждение Љьеркегора о «танце веры». Љьеркегор ведь тоже имеет дело с Ѓогом в высшей степени парадоксальным, Ѓогом, с которым говорЯт один на один. „вижение веры ЯвлЯетсЯ постоЯнным и молниеносным приземлением в одну и ту же точку, однако приземлению, то есть обретению, неминуемо предшествует отрыв. Ћднако Љьеркегор описывает идеальную схему такого движениЯ, при котором успех приземлениЯ каждый раз гарантирован и, так сказать, присутствует заранее. „лЯ мистика же движениЯ приобретениЯ и утраты, слиЯниЯ и отрыва ЯвлЯютсЯ по большому счету непредсказуемыми. ‚ действительности, мистик постоЯнно балансирует между достижением единства, и утратой. ‚ результате, многие исследователи высказывали сомнениЯ по поводу вершины мистического пути – единениЯ, которое уже не может быть нарушено. Џо-видимому, подобное состоЯние ЯвлЯетсЯ действительно лишь идеалом. ЌесмотрЯ на то, что высшаЯ цель мистического пути определЯетсЯ как достижение постоЯнного союза с Ѓогом, в реальности мистик фактически никогда не достигает этой цели, и это отражаетсЯ в его речи.

ЌесмотрЯ на тщательно разработанные системы мистического пути, с различным количеством ступеней, (от трех до восемнадцати) одной из основных черт мистического сознаниЯ ЯвлЯетсЯ бесконечность, открытость, незавершенность движениЯ. ќта незавершенность и порождает ту монотонность мистического текста, о которой идет речь. —тобы он ни сказал, речь мистика всегда может быть продолжена, если не фактически, то гипотетически. ќто постоЯнно возобновлЯющеесЯ высказывание - каждый раз новое усилие, оно одновременно пусто и конкретно, формализовано и Ярко индивидуально, оно каждый раз рождаетсЯ заново, и в то же времЯ укоренено в традиции.

’акое своеобразное использование Языка основано не только на парадоксальности мистического опыта, но и на своеобразном понимании мистиками проблем Языкового выражениЯ. Њистический опыт невыразимого тесно свЯзан с представлением о том, что подлинность находитсЯ в бессловесной области. …стественно, поскольку мир строитсЯ и оформлЯетсЯ в Языке, отказ от Языка – это возвращение в до - субъект - объектное единство, что роднит это состоЯние с «океаническим чувством», о котором говорил ”рейд и другие психологи. Ќо эта ситуациЯ опрокидываниЯ вспЯть имеет и другие оттенки, и не исчерпываетсЯ движением к инфантильному сознанию.

џзык, которым пользуютсЯ мистики, имитирует непосредственность высказываниЯ - настолько удачно, что этой иллюзии поддавались многие, в том числе и исследователи мистицизма. ќто, собственно, вариант мифа о непосредственности как источнике истины, о пра-Языке, чудесным образом всплывающем иногда из глубин человеческой психики. Њистика предполагаетсЯ сферой чистой субъективности, иррациональности, спонтанности. ќтот миф разделЯетсЯ и самими мистиками, длЯ которых спонтанность и непосредственность - признаки действиЯ Ѓога в человеке. Ѓудучи сферой такого непосредственного проЯвлениЯ субъективности, она, с одной стороны, отсылает к некоторому до-Языковому опыту, с другой стороны – оказываетсЯ областью невнЯтности, котораЯ либо сама нуждаетсЯ в объЯснении и истолковании, либо может быть просто отброшена как недоступнаЯ длЯ рационального осмыслениЯ. ’олько невольное, естественное выЯвлЯет сущность, но оно и само нуждаетсЯ в проЯснении.

’о, что у мистика имеет буквальное, так сказать, экзистенциальное и онтологическое значение, в «профанном» прочтении приобретает статус морального поучениЯ, или, в лучшем случае, символического изображениЯ. Њистик может быть буквален при всей своей метафоричности, причем именно там, где мы ожидаем только косвенных описаний. Ѓуквальность и метафоричность менЯютсЯ местами. Ќаиболее приземленные, чувственные выражениЯ оказываютсЯ метафорами,[13] в то времЯ как парадоксальные описаниЯ, отсылающие к сверхчувственному опыту, требуют буквального пониманиЯ. Ћни не есть «просто» символы психических состоЯний, и не ЯвлЯютсЯ свидетельством неудавшейсЯ сублимации. ќто не объЯснЯет навЯзчивого характера таких метафор, особого характера, который не укладываетсЯ в рамки «простой» символизации. ќти метафоры как таковые в отличие от символа не могут стать предметом созерцаниЯ. Џредметом такого созерцаниЯ длЯ христианского мистика ЯвлЯютсЯ общепринЯтые христианские символы. Ђллегории же и метафоры, которые используютсЯ мистиками, поЯвлЯютсЯ часто ad hoc, они производЯт впечатление удивительной произвольности. ЌесмотрЯ на то, что одним из основных признаков мистического сознаниЯ часто называют его символический характер, мистическое далеко не всегда может быть описано в символических терминах, более того, именно в мистицизме мы сталкиваемсЯ не столько с символом, сколько с его преодолением. Џрежде всего, это происходит потому, что сам символ не ЯвлЯетсЯ объектом мистического опыта. ‘имвол, конечно, может служить приемом, помогающим на начальной стадии мистического пути, но, в конце концов, он должен быть отброшен. ‚о-вторых, потому, что символ не может служить надежным способом выражениЯ мистических состоЯний, и мистический текст, как мы увидим в дальнейшем, обращаетсЯ с символами и метафорами довольно своеобразным образом. ќту двойственность отношениЯ мистицизма к символу уловил Ѓицилли по отношению к средневековой мистике: «..мистика ЯвлЯетсЯ полным отрицанием средневекового символического миропониманиЯ и, однако, именно у мистиков оно достигает своего наиболее определенного выражениЯ и приобретает наибольшую законченность. …длЯ мистика постижение истины в символах не ЯвлЯетсЯ ни совершенным, ни окончательным. Ћно составлЯет лишь одну из ступеней приближениЯ к Ѓогу».[14]

‚ действительности, символы, которые поЯвлЯютсЯ в мистических текстах, не имеют значимости сами по себе, более того, они лишены сакральности. ‚ернее будет сказать, что они обретают эту сакральность лишь на времЯ, пока они выполнЯют свою задачу внутри текста. ‚ свЯзи с этим часто затруднительно было бы сказать, ЯвлЯютсЯ ли они символами, метафорами или аллегориЯми. ЂллегориЯ или метафора, свободно подхваченнаЯ, может быть также свободно оставлена, в пользу другой, котораЯ в свою очередь уступает место третьей, и так далее. ‚се эти аллегории в определенном смысле равноценны – поскольку они ЯвлЯютсЯ только аллегориЯми, лишь указывают на трансцендентную реальность. ђазумеетсЯ, с другой точки зрениЯ, они вовсе не равноценны, поскольку некоторые обладают преимуществом традиции, наделЯющей их особым статусом. Ћднако, какие бы метафоры, аллегории, символы не использовались мистиком, они находЯтсЯ в одном плане - плане внутреннего опыта, и только в этом плане представлЯют ценность.

Џодобные метафоры и аллегории обычно ЯвлЯютсЯ максимально развернутыми, несмотрЯ на их необЯзательность. Ћни не имеют четко выраженной практической цели (мораль, пример, доказательство) - по крайней мере, их развернутость, стремление к выговариванию до конца, не укладываетсЯ в рамки такой цели. Ќаоборот, существует потребность в нарастании метафор и аллегорий , в их самовоспроизводстве.

’олкование предельно отступает от прЯмого смысла, и сохранЯет только слабую свЯзь с привычными коннотациЯми. ‚ то же времЯ, сами толкованиЯ образуют единую область, пронизанную сложными и отдаленными свЯзЯми. ‹юбое высказывание, взЯтое из любого контекста, обращаетсЯ внутрь, свЯзываетсЯ с уже известным принципом, с имеющимсЯ основанием. €ными словами, мистик не только всегда говорит об одном, длЯ него все говорит об одном.

€з этого, между прочим, следует, что мистический текст невозможно рассматривать только как описание или объЯснение. ‹юбопытно, что эта потребность в повышенной аллегоричности и метафоричности свойственна не только мистикам, находЯщимсЯ на высоте культурной и религиозной жизни. Ќапротив, она возникает непосредственно даже в «низкой», народной мистике.[15] Њетафора в мистическом тексте оказываетсЯ потребностью – потребностью замещениЯ и постоЯнного движениЯ. ‡десь часто используетсЯ логика Џсевдо-„ионисиЯ, говорившего: «легче сказать о Ѓоге, что он не камень», однако в обратном варианте - «труднее сказать о Ѓоге, что он камень». Ћднако, мистику свойственна тЯга к Языковым трудностЯм. ќта потребность выражать испытанное через «неподобные формы» находит и теоретическое оправдание. «Љогда Ѓог восславлЯетсЯ через прекрасные формы, он восславлЯетсЯ по образу мира сего. Љогда же он восславлЯетсЯ через неподобные и чуждые ему формы, то он восславлЯетсЯ превыше мира сего, ибо тогда подразумеваетсЯ, что он и не равен, и не соразмерен, а запределен всему тому, посредством чего его восхвалЯют... ‘ледовательно, всЯкаЯ фигура ЯвлЯет истину тем очевиднее, чем открытее свидетельствует о себе через неподобность уподоблениЯ, что она фигура, а не истина. € неподобные уподоблениЯ успешнее возводЯт наш дух к истине, ибо не дают ему остатьсЯ при простом подобии…»[16]

Њистический текст демонстрирует истину, одновременно скрываЯ ее, он соблазнЯет последовать за тем, что открываетсЯ всегда не вполне, всегда не прЯмо, не буквально. ‚ отличие от собственно религиозного переживаниЯ, мистический опыт всегда ЯвлЯетсЯ Явно или тайно соблазнительным. ‘ама область мистического носит одновременно субъективный и объективный характер. Џричем парадоксальным образом она субъективна именно в опыте утраты своей личности. ќта утрата - потерЯнный рай, возвращеннаЯ невинность - раскрываетсЯ как осуществление моего потаенного желаниЯ. ‚ этом смысле она оказываетсЯ лишь обнаружением скрытых глубин моего собственного «Я». ‡десь в полную силу выступает интеллектуальнаЯ и экзистенциальнаЯ соблазнительность Ќичто - как понЯтиЯ и как объекта (точнее, сверх-объекта) опыта, во всех его сложных взаимоотношениЯх с „ругим. ќта соблазнительность, свойственнаЯ мистике, отсутствует в чисто религиозном опыте, даже если он оказываетсЯ опытом внутреннего откровениЯ трансцендентной реальности.

ѓоворение порождает наслаждение. “довольствие от парадоксального использованиЯ Языка свЯзано в данном случае не с выражением испытанного мистического наслаждениЯ (оно отсылает только к самому себе и в этом отношении самодостаточно). Љогда мистик поддаетсЯ соблазну высказываниЯ, он оказываетсЯ совершенно в другом рЯду событий, чем когда погружаетсЯ в глубины мистического единства. €ными словами, психологический опыт не ЯвлЯетсЯ прЯмым референтом мистического высказываниЯ.[17] Ќаслаждение, которое доставлЯет мистическое высказывание - другого рода, чем то особое наслаждение мистического состоЯниЯ, которое обычно описываетсЯ как невыразимое. - Ќо они могут быть свЯзаны. - „а, конечно, но таким способом, что речь уже сама по себе доставлЯет наслаждение как пишущему (отсюда - бесконечное повторение), так и читающему (отсюда - склонность к подражанию, имитации). ќто наслаждение увеличиваетсЯ тем, что оно указывает на наслаждение другого рода, лежащее за Языком, глубже Языка.

ЌесмотрЯ на то, что основным настроением мистицизма ЯвлЯетсЯ серьезность, в мистических текстах времЯ от времени проЯвлЯетсЯ ироническаЯ отстраненность. ќта своеобразнаЯ ирониЯ, которой пронизаны мистические тексты, возникает там, где ее меньше всего ожидаешь. Ћна, разумеетсЯ, присутствует не всегда - иногда ее заслонЯет напрЯженный драматизм - но все же поЯвлЯетсЯ с поразительной регулЯрностью. …е источник - позициЯ «знающего», занимаемаЯ мистиком. Њистический опыт дает как ощущение власти над Языком, так и ощущение бессилиЯ выразить то, о чем идет речь. Ћднако в любом случае мистик оказываетсЯ как бы над Языком, поскольку обладает опытом выхода в сферу до-Языковую и вне-Языковую. ќта позициЯ и задает иронию, источником которой ЯвлЯетсЯ ситуациЯ своеобразной свободы по отношению к Языку и к догмату, и некоторое чувство превосходства. ќта позициЯ внутренней свободы, которую занимает мистик, компенсируетсЯ его свЯзанностью мистическим опытом и объектом этого опыта.

‘ другой стороны, это - не всегда ирониЯ автора, часто эта ирониЯ ЯвлЯетсЯ функцией текста, она возникает на стыке сказанного и того, что сказать невозможно. Ћдновременно, она служит способом ускользаниЯ от однозначности. …е источник - это взаимодействие, несопоставимость речи и того, о чем идет речь. €рониЯ, возникающаЯ на стыке понЯтий и на стыке ситуаций. ’акова, например, несколько ошарашивающаЯ концовка одного из самых вдохновенных произведений свЯтой ’ерезы[18]. Љроме того, таким образом, мистический текст противитсЯ эстетизации, ибо совет мистика «стань словом» означает также - «выйди за пределы слова».

’аким образом, в конечном итоге, целью мистического текста оказываетсЯ та же сфера бессловесности, котораЯ ЯвлЯетсЯ его источником. Љак говорил „ионисий, по мере приближениЯ к Ѓогу, количество слов, которые могут быть сказаны о нем, уменьшаетсЯ, и, наконец, они иссЯкают вовсе. €ли же, словами Ђнгелуса ‘илезиуса: «Љогда моЯ душа вздыхает..., она обретает в себе свой конец и свое начало». ‚здох - нечленораздельный звук, до-Языковое Явление, которое вернее отражает сущность, чем слово. ‚здох ЯвлЯетсЯ единственно адекватным способом выражениЯ, признаком полноты, котораЯ сама в себе обретает свой смысл, и потому не нуждаетсЯ больше в слове, чтобы восполнить себЯ. €бо вечность нечленораздельна.

Љафедра онтологии и теории познаниЯ ”акультета социальных и гуманитарных наук ђоссийского университета дружбы народов

[1] Џод классическим мистицизмом Я понимаю мистицизм, существующий внутри определенной религиозной традиции, и ЯвлЯющийсЯ неотъемлемой ее частью.

[2] Stace W.T. ‘татьЯ «Mysticism» в «Encyclopedia Americana», т. 19, Danbury 1987.

[3] Ќапример, характерное выражение таких сожалений можно найти в работе, посвЯщенной психологии мистицизма. «…два ли в этой обширной продукции [литературе, касающейсЯ мистицизма – ћ.‘.] есть что-либо, заслуживающее внимание того, кто хочет знать истину; это литература пропаганды... Ѓазовые факты представлены фрагментарно и неточно, с целью иллюстрации традиционных взглЯдов или утешениЯ... душ».( Leuba The Psychology of Religious Mysticism. ‘. 55-560. Џод истиной ‹ейба имеет в виду, разумеетсЯ, психологическую реальность. ‚ другом месте он высказывает сожаление, что никто из великих мистиков не потрудилсЯ точно и непредубежденно записать свои переживаниЯ, очевидно, длЯ удобства позднейших исследователей.

[4] P. Henle. Mysticism and Semantics. // Philosophy of Religion. Ed. By St.M.Cahn, New-York 1970. C. 274.

[5] ’ам же, ‘. 275

[6] ’ам же, ‘. 278

[7] ’ам же, ‘. 281

[8] —то касаетсЯ проблемы познаниЯ, то, несмотрЯ на частоту употреблениЯ этого слова в мистических текстах, речь не идет об эмпирическом или рациональном познании. ‘лово «познание» обычно используетсЯ мистиками длЯ обозначениЯ некоторой принципиальной трансформации личности, следующей по мистическому пути. Љогда речь идет о мистическом единении как познании Ѓога, слово «познание» приобретает скорее эротический смысл, в духе ‚етхого ‡авета. •арактерно также, что в тех случаЯх, когда в мистических текстах речь идет о непосредственном познании божественных истин, содержание этого знаниЯ чаще всего вовсе не раскрываетсЯ. …сли же оно раскрываетсЯ, то оказываетсЯ что речь идет либо о морально-психологических поучениЯх (как, например, в «†изни свЯтой …катерины ѓенуэзской»), либо о некотором образе, который сам по себе нуждаетсЯ в проЯснении. ќтот образ, или символическаЯ картина, поЯвлЯютсЯ спонтанно, и переживаютсЯ как откровение. (Џомимо хорошо известного озарениЯ, испытанного џ.Ѓеме и ставшего источником его теософии, можно упомЯнуть менее известные примеры из «ЋткровениЯ блаженной Ђнджелы». Ђнджела не обладала склонностью и талантом к построению теософских систем, поэтому увиденные ею образы так и остались образами, которые она сама «не могла объЯснить»).

[9] ‘м., например, рассуждениЯ св. ’ерезы по этому поводу («‚нутренний замок»). ‚прочем, подобные свидетельства настолько часто встречаютсЯ в мистической литературе, что перечислЯть их было бы слишком затруднительно.

[10] ‚ мистической традиции последствием обретениЯ мистического единства часто признаетсЯ «дар Языков», или же телепатическое восприЯтие, не требующее словесного выражениЯ. ’аким образом, предполагаетсЯ определеннаЯ власть над Языком, и одновременно свобода от Языка.

[11] ‘м. ѓл. 2.

[12] Gale R. Mysticism and Philosophy.// Mysticism and the modern mind. New-York 1953. C. 307-308.

[13] ’о, что они ЯвлЯютсЯ только метафорами, неоднократно оспаривалось, однако важно то, что мистик безусловно использует их как метафоры. ЌесмотрЯ на то, что многих мистиков смущали слишком прЯмые телесные аналогии, тЯга к подобным формам речи оставалась непреодолимой. ЋбъЯснение было найдено в параллелизме, существующем между телесными и душевными процессами. Љак ни странно, мистики не склонны объЯснЯть этот феномен греховностью Языка, его привЯзанностью к «миру сему» - по крайней мере, мне такие объЯснениЯ не встречались. ‚озможно, это объЯснЯетсЯ длительной традицией сакрализации слова.

[14] Ѓицилли Џ. Љатегории средневековой культуры. ‘Џб 1995. ‘ 30-31.

15] ‘уществует свидетельство такого рода, относЯщеесЯ к низкому, народному мистическому движению, описывающее общение Њережковского с сектантами мистического толка. «Ќо волжские «немолЯки» не соглашались с ним в богословских вопросах. „лЯ них Њережковский был чрезмерно буквален в своем мистицизме: «умнеющий господин, вот только •ристос-то его маленечко плотЯн»». (–итата по ќткинд «•лыст». ‘.192). ЉомментируЯ этот факт, ќткинд замечает. «‹юбопытно, какой полный оборот совершает здесь историЯ: с точки зрениЯ «народа», писатель-символист читал тексты слишком буквально, а неграмотный мистик требовал от него еще большей метафоричности».

[16] ѓуго ‘ен-‚икторский. –ит. по: Ѓибихин ‚. Ќовый ренессанс. ‘.323.

[17] Ћтсюда - сомнительность попыток умозаключать «от высказываниЯ к опыту». Ќесомненно, свЯзь между определенным психологическим переживанием и Языковым выражением гораздо сложнее.

[18] Њонахини, конечно, могли и соскучитьсЯ, и ’ереза на собственном опыте знала, о чем говорит, но все же способ, предложенный ею, никак нельзЯ назвать развлечением - скорее, весьма опасным предприЯтием. ‘в. ’ереза ЂвильскаЯ. «‚нутренний замок». Ѓрюссель 19 ‘.

Џубликации с ключевыми словами: Њистика - ’екст - €нтерпретациЯ
Џубликации со словами: Њистика - ’екст - €нтерпретациЯ
‘м. также:

‚се публикации на ту же тему>>

Ћбсудить эту публикацию